Симфония вечности

Опубликовано | 17 мая 2010 | 1 комментарий

Виктор Щелканов

Гул сверху и вибрация под ногами разбудили меня и заставили вскочить. Однако повода для беспокойства не было: залу ничто не угрожало, да и не могло угрожать. Я снова сел в кресло и потянулся. Справа от меня громко зевал старичок в очках. Слева протирала глаза полная чёрная леди. Позади шуршала бумага; кто-то после сна решил подкрепиться. Зрители просыпались, и многие, судя по сосредоточенным лицам, ожидали действия.

Я же никак не мог примириться с реальностью. Моя память была забита сном, цветным и очень долгим. Удивительно, что за какие-то минуты дрёмы я успел в него поверить. Родители, школа, институт, жена, компьютеры, какие-то города и самолёты – бред. Хорошо, что это был сон. И хорошо, что он, наконец, кончился. Ведь как здорово сидеть в уютном кресле и ждать, когда случится что-то поистине грандиозное! Это гораздо интереснее, чем заниматься тем, что мне только что снилось. Но что мы ждём? Я не мог ответить на этот вопрос. Конечно, я осознавал, где нахожусь. Более того, я прекрасно понимал, что находился здесь всегда. Но зачем? Это оставалось загадкой.

– Извините, что сейчас будет? – спросил я у старичка справа.
– Нечто важное, – ответил он и поправил очки.
– Может, вы скажете? – обратился я к негритянке слева.

Женщина вздохнула и её полные губы произнесли:

– Что будет, того не миновать.
– Страсти-то какие! – усмехнулся я.

Негритянка закрыла лицо ладонями. Через секунду послышались всхлипы. Видимо, мысли о предстоящем пугали её. А может, она плакала о чем-то своём? Я по-прежнему ничего не понимал. В голове, правда, вертелась одна идея, но я боялся заговорить о ней. Мне казалось, что если я выскажу свои мысли, то окружающие меня засмеют. Пусть будет, что будет, – подумал я и огляделся.

Огромному концертному залу, казалось, не было конца и края. Во все стороны тянулись бесконечные ряды зрителей. Где-то далеко позади ряды сливались и превращались в рябь. Под фиолетовым небом висели облака. Именно они освещали зал тусклым лиловым светом. Интересно, что находится выше облаков? Наверное, что-то твёрдое. Верх должен быть твёрдым и прочным. Как ещё уберечься от ненасытного космоса?

Гул между тем усиливался. Вскоре я стал различать удары, которые доносились из середины неба, словно раскаты грома. Это навело меня на мысль, что наш зал под куполом. Очевидно, что его потолок был цельный, а края, должно быть, сходились с горизонтом. Ведь как иначе? Не мог же шум, да ещё такой громкий, что от него дрожал каменный пол, раздаваться из пустоты. Но что за богатырь бил сверху? С какой целью?
Вскоре я понял, что вибрация в полу не имеет ничего общего с тупым грохотом, исходившим с небес. Она подчиняется ритму, простому, однако имеющему смысл. Может, это и есть концерт? Нет, концерт внизу, в нескольких километрах отсюда, на блестевшей, как фонарик, сцене. Интересно, услышу ли я что-нибудь с моего места? – подумал я и взглянул на билет. На потёртом картоне светилось десятизначное число. Это же число я обнаружил на спинке впереди стоящего кресла.

Я взглянул назад и на целую минуту залюбовался величием концертного зала. Он раскинулся вдаль километров на десять, а может, и того больше. Зал походил на засаженное поле с причудливым рельефом в виде гигантской воронки. Последние ряды терялись в дымке, и я не был уверен, вижу ли их или только представляю, что на границе с небом тоже должны быть ряды.

Если посмотреть вперёд, то до сцены было не ближе. А раз так, то я находился в середине зала. Не так уж и плохо, – подумал я и тут скорее почувствовал, чем услышал, что на сцене заиграли. Ритм становился всё более осмысленным и наконец превратился в мелодию. Она проникала в меня сквозь пол, сквозь кресло, сквозь воздух, которым я дышал. Однако музыка была так слаба, а гром так сильно бил по ушам, что приходилось делать над собой усилие, чтобы не потерять мелодию. В надежде приглушить шум я обхватил руками голову, но это не помогло. Тогда я встал и, растолкав соседей, выбрался в проход. Один мужчина в сотне рядов сверху последовал моему примеру. Все остальные продолжали сидеть на местах. Наверное, у них лучше развит музыкальный слух, или они не чувствуют грохота.

Я замахал руками мужчине, который стал бегом спускаться по проходу. Это был испанец в ярко-оранжевом наряде. Я хотел было остановить его, и спросить можно ли подойти к сцене, и если «да», то как это сделать, не нарушив правила. Я знал, что правила существуют везде. Особенно было их много в моём сне. Весь сон я только и делал, что следовал правилам. Здесь я тоже не помышлял нарушать порядок, и лишь хотел спокойно слушать мелодию. Ведь мы все собрались здесь за этим, – подумалось мне.

Испанец промчался мимо. Рядов через двадцать он обернулся и, улыбнувшись белыми зубами, жестом пригласил меня следовать за ним. Оставив сомнения, я перешёл на бег, но оранжевый костюм испанца маячил уже совсем далеко. Странное дело, чем ниже я спускался, тем больше народу стремилось из рядов в проход. И тут я понял: они тоже слышат. Они слышат музыку также, как слышу её я. И ничего удивительного, что все эти люди хотят слышать музыку лучше. А те, кто сидят на местах воспринимают лишь шум. А может, они довольны тем, что музыка едва долетает до их слуха? Бедняги! Как можно довольствоваться таким тихим звучанием и не стремиться к лучшему? Я подскочил к крайнему креслу и принялся тормошить солидного вида мужчину в полосатом пиджаке.

– Что вы делаете? Немедленно прекратите!
– Скорей, музыка уже играет. Вы всё пропустите! – я пытался перекричать грохот.
– Вы псих! Концерт ещё не начался. Нам бы объявили.
– Нам объявили давно! – закричал я ему в ухо, и мужчина оттолкнул меня так, что я перелетел через проход и ударился о подлокотник кресла на противоположной стороне.
– Больно? – нежно спросил женский голос.

Я поднял голову. Голубые глаза смотрели на меня с любовью. В этих глазах я нашёл отражение мелодии, что играла в моём сердце.

– Вы не ушиблись? – спросила девушка, поглаживая мягкой, словно бархатной, ладонью мой разбитый лоб.
– Пустяки, – я убрал её руку и встал. – Пойдёмте со мной, прошу вас.
– Я не могу, – смущённо ответила она.
– Разве вы не слышите? Не чувствуете?
– Слышу и чувствую.
– Тогда почему вы не идёте?
– Я не одна, – девушка отвела глаза в сторону.

Сидевший рядом детина в майке с надписью Аризона с остервенением молотил кулаками по креслу.

– Это мой муж. И я должна быть с ним до конца, – произнесла она.

Видимо, расслышав среди шума наш разговор, детина повернулся и заорал:

– Эй! Отстань от неё. Проваливай! – от него разило виски
– Мужик, бери свою жену и бежим со мной!
– Куда? Ты до сих пор не понял? Мы в аду!
– Нет. Ещё нет! – прокричал я.

Ну, как я могу заставить пойти того, кто сам не слышит и не пускает других?
Внезапно на куполе возникла белая полоса. Тут же её пересекла другая. Через несколько секунд раздался оглушительный треск, которому последовал вопль ужаса миллиардов голосов. Я бросился бежать и теперь не останавливался.

С каждым шагом мелодия звучала всё громче. Когда музыка вот-вот начала пересиливать шум с неба, в проходе возникла пробка. Я вскочил на сиденье, чтобы посмотреть сверху, и понял в чём дело. Поперёк коридора, в этом месте он уже был довольно широк, стояли, сцепив руки, несколько десятков мужчин. На груди у каждого краснел крест. Я пробрался через толпу и спросил скуластого парня из этого оцепления, что происходит.

– Храмовая стража, дальше хода нет.
– Кто вас поставил?
– Долг.
– Перед кем?
– Перед ним, – стражник поднял голову и, глядя в небо, на миг застыл.

Тут же бойкий индийский подросток чуть не проскочил у него под рукой. Стражник не растерялся, он ловко схватил хулигана за шиворот и, как котёнка, швырнул в толпу. Я подумал, что драться с таким здоровяком бесполезно.

– Но на верху никого, – не отступал я. – Там только купол, да и тот скоро рухнет.
– Там крест.
– Крест – это лишь трещина.

Стражник бросил на меня презрительный взгляд. Я отпрянул, опасаясь удара.

– Дайте же пройти к сцене! – взмолился я. – Ведь вы тоже туда хотите?

Лицо стражника дрогнуло. Он покосился на соседей по оцеплению, но те не обращали внимания на наш разговор.

– Какой у тебя номер?

Я протянул билет.

– Ты должен быть наверху. Ступай на место!
– Почему?
– Потому что, все должны сидеть на своих местах.
– Какая глупость! – бросил я. – Лучше посмотри, что стало с крестом, – я ткнул пальцем в небо.

Лучи креста рассыпались в разные стороны. Такой узор больше походил на снежинку, какими их рисуют дети, чем на крест. Тут я заметил, что толпа рассасывается. Чтобы обойти кордон, народ ринулся через ряды. Люди прыгали по спинкам кресел, словно обезьяны. Я последовал их примеру, но тут же оступился и, ободрав живот о подлокотник, оказался на полу. Кое-как поднявшись, я обнаружил, что вокруг никто не сидит. Все повскакивали со своих мест и единой колышущейся волной стремились к сцене – туда, где звенела мелодия, чистая и манящая.

Через несколько сот рядов я вышел на огромную площадь. Похоже, что сцена находилась в её центре. Однако я до сих пор не мог видеть место, откуда струилась музыка. В отличие от рядов, расположенных амфитеатром – с небольшим, но все же наклоном – площадь была абсолютно ровной, и сцену заслоняла толпа.

Я прикинул, что шёл уже несколько часов. Было удивительно, что не хочется ни пить, ни есть. Однако ноги гудели от усталости. Они не были тренированы для таких походов. Хотелось лечь прямо на каменном полу, и просто смотреть в искрящееся небо, спиной ощущая живительный ритм. Мне удалось отогнать мысли об отдыхе, и я шёл с настойчивостью робота, не останавливаясь ни на секунду, – я чувствовал близость цели.
Жёлтый свет, который наверху я принял за фонарик, сиял в полумраке зала огромным конусом, вершина которого, казалось, упиралась в купол. На самом деле купол был гораздо выше. Взглянув вверх, я увидел, что паутина трещин стала плотней. Меня это мало беспокоило, ведь я знал, что делать. Музыка диктовала средство спасения: я должен был идти к ней. Она разливалась по телу и вытесняла всё остальное. Музыка заглушала даже неумолкающий грохот, к которому добавился треск. Симфония полностью овладела мной, и, подчиняясь ей, я маршировал вперёд и вперёд.

И вот я приблизился к подножию сцены. Передо мной возвышался холм, который, как кузнечики, облепили музыканты. Они сидели так тесно, что я не сразу понял, что это величественное золотистого цвета возвышение изнутри светится. Именно свет и создавал жёлтый конус, который был для меня маяком на протяжении всего пути из середины зала.
На вершине холма виднелась фигурка дирижёра. Музыканты прекрасно видели его движения, и каждый знал что и когда играть. Об этом я мог судить по их уверенному исполнению и коротким, но в тоже время спокойным, взглядам в сторону дирижёра. Инструменты у музыкантов были самые разные. Арфы и литавры, скрипки и кларнеты, флейты и множество пианино сливались в оркестре. Должно быть, эти названия всплыли в моей голове из сна. Но откуда столько музыкантов? Мне казалось, что на холме их миллион. Но больше всего меня поражало мастерство дирижёра, его способность управлять этой многоголосой симфонией, которая звучала безукоризненно.

Вдруг мне показалось, что дирижёр зовёт меня. Он перестал обращать внимание на музыкантов и замахал палочкой, приглашая на холм. Он явно приглашал меня. Но зачем? Ведь я зритель, и мне достаточно того, что музыка звучит рядом. И меня ли он зовёт? На холме и у подножия – миллионы людей. Было бы наивно полагать, будто главная фигура оркестра обращается лично ко мне. Однако в душе я был уверен, что дирижёр смотрит именно на меня, и мне было приятно его внимание – оно мне льстило.

Гудящая толпа затихла. Люди заворожено глядели на вершину. Многие, наблюдая за дирижёром, открыли рты. Некоторые озирались по сторонам. Наверное, они, как и я, не верили своим глазам. Тут я подумал, что напрасно радовался своей исключительности. Дирижёр обращался ко всем нам вместе и к каждому отдельно, и я не был для него исключительным, хотя и был желанным. Очевидно, таким же образом он управлял оркестром.

Меня не удивило это открытие, ведь точно также я слышал симфонию: то представляя её целиком, то концентрируя внимание на каком-то одном инструменте. Меня занимала другая мысль: не музыкант ли я? Ни разу в жизни мне не доводилось даже прикасаться к музыкальным инструментам. Я понятия не имел о том, как водить смычок или какие клавиши нажимать, чтобы получилась музыка. Если я выйду на сцену, то окажусь лишним, а если начну играть, то испорчу концерт, – думал я.

В безуспешной попытке добиться нашего понимания дирижёр снял фрак и, стал размахивать им над головой. Зрители вокруг меня ахнули, никто не ожидал столь легкомысленного поведения со стороны человека, который отвечал за слаженную игру сотен тысяч музыкантов.

Однако на сцену так никто и не вышел. С опаской глядя на окружающих, я тоже не спешил переступить условную границу – металлический бортик. Только эта преграда отделяла серые камни зала от золотистых плит холма. Через бортик мог бы перелезть даже ребёнок, не говоря о взрослом, которому достаточно перепрыгнуть этот невысокий барьер, гораздо труднее оказалось побороть свою робость.

Тут я почувствовал толчок в бедро. Повернувшись, я не увидел никого, кто бы мог это сделать, и подумал, что мне показалось. Меня толкнули снова, и только сейчас я заметил возле себя китаянку-лилипута. Большая, несоразмерная телу, голова этой немолодой женщины смотрела на меня умоляюще. Поначалу я испугался столь неожиданного зрелища, и если бы не теснота, то наверняка бы отпрыгнул в сторону. Я быстро сообразил, что женщина пытается протиснуться между мной и рыжим бородачом, вероятно ирландцем и отстранился, пропуская её вперёд. Китаянка уже было ринулась к музыкантам, но ирландец схватил её за шиворот.

– Ты куда? – взревел он.

Китаянка что-то пролепетала в ответ и попыталась освободиться, но бородатый ирландец держал её крепко.

– Мужчина! – вмешался я. – Немедленно отпустите женщину.
– Но она рвётся на сцену.
– Она хочет помочь музыкантам.
– Это жалкое создание? – ирландец тряхнул китаянку, которая царапалась и кусалась. – Оно не способно помочь никому!
– Это не ваше дело. В конце концов, такое, как вы говорите, жалкое создание не сможет и навредить. Уж не думаете ли вы, что этот лилипут способен сорвать концерт?

Ирландец хмыкнул и разжал руку. Китаянка тут же прыгнула ч