литературный интернет-журнал

Повесть “Святая метка”

Юрий ШУРУПОВ

СВЯТАЯ МЕТКА

или
Последнее лето детства

(Тропой легенд и приключений к широкой дороге жизни)

Без веры нация – толпа,
Объединённая пороком…
Иеромонах Роман

Как познать себя самого?
Отнюдь не созерцанием, только действиями.
Попробуй исполнить свой долг,
и тотчас себя познаешь.
И.Гёте

ЧТО-ТО, ВРОДЕ ПРОЛОГА

День выдался тёплый и ясный. Очередная группа туристов, негромко переговари-ваясь, столпилась у входа в Пафнутьеву пещеру. Это конечная точка их двухдневного маршрута по Сосновскому ландшафтному комплексу «Крутогор», директором которого я был назначен в прошлом году. На небольшом плоском камне, когда-то отвалившемся от рыже-серого утёса горы Крутенькой, уже привычно стояла молодая стройная жен-щина в спортивном костюме и негромким приятным голосом давала своим подопечным последние наставления о том, как следует вести себя в пещере. Это экскурсовод-проводник, а если точнее – моя жена, Анна Сергеевна.

Обычно я не сопровождаю туристов, но сегодня почему-то вдруг нестерпимо за-хотелось приблизиться к миру с детства знакомых преданий, вновь мысленно пропус-тить через себя прелесть их немудрёной философии. В пещеру я не пойду, она уже не манит той завораживающей таинственностью, какой это чудо природы было наполнено при моих первых соприкосновениях с ним. Коридоры, гроты, ходы и тупики я знаю, как пять своих пальцев. Просто, дождусь возвращения группы с маршрута, провожу её до кемпинга, приглашу приезжать к нам ещё и пожелаю счастливого пути домой.

А потом мы с Анютой пойдём заканчивать подготовку к летнему заезду скаутов их базы, обустроенной в бывшем поместье купца Подрядова, а потом… Потом, как обыч-но, если не случится чего-то непредвиденного, мы выйдем на наш взгорок за околицей Сосновки, сядем на сооружённую мной невысокую лавочку и будем любоваться непо-вторимостью горного заката, дышать хвойной свежестью тайги и говорить, говорить… О чем? Да обо всём! Или молчать, и тоже обо всём. Тишина – она ведь живая, она напол-нена таким буйством чувств, что их не передать ни звуками, ни словами. Тишину надо уметь слышать. Мы умеем! И мы её будем слушать. Долго, может быть, до рассвета. До лучистого, притуманенного рассвета, как семь лет назад, когда мы прощались с нашим милым и добрым детством.

Да, всего-то семь лет назад…

1. Я И МОИ ДРУЗЬЯ

В райцентр автобус добрался к вечеру. После трехчасового ёрзанья по некоему подобию дороги под горячим июньским солнцем, он и сам раскалился, бедняга, чуть не до красна. А уж каково в нём было пассажирам – лучше не вспоминать, благо, весь до-рожный кошмар уже позади! Нас ждут почти целых два месяца беззаботного царство-вания в доме моих добрейших стариков – деда Семёна и бабы Мани. Правда, до этой благодати надо ещё отшагать верст десять: деревенька Сосновка притаилась в самой глуши и без того глухого, таёжного района.

Избавив, насколько это было возможно, свою одежду и рюкзаки от въедливой до-рожной пыли, вольготно чувствовавшей себя в салоне старенького ПАЗика, мы загля-нули в тесное деревянное сооружение под вывеской «Автостанция». Кроме нестерпи-мой духоты ни буфета, ни скамеек для пассажиров здесь предусмотрено не было. Мол-ча вышли. Как ни странно, но гостиницы в райцентре тоже не предусматривалось. Пройдя метров двести по знакомой улице, мы очутились за околицей этого непривет-ливого, на первый взгляд, посёлка с располагающим названием Пригожино. Останови-лись на небольшой чистой полянке и, не сговариваясь, разом опустились на шитый разноцветьем ковёр сочной, мягкой травы.
Мы – это я, Максим Пургин, ученик десятого, вернее, теперь уже одиннадцатого, класса профильной школы №146. Погодки Петька Крюков и его сестра Анюта, Аннушка, Анютушка (как кому нравилось, так и звали её) – мои друзья и ученики той же школы. С Петькой мы ровесники, его сестра – годом младше. Они совершенно не похожи друг на друга. Петька – высокий, сухопарый, немножко неуклюжий брюнет. Нюська – полная противоположность: стройная среднего роста блондинка с длинными до плеч, чуть вьющимися волосами. Без комплексов, любопытная непоседа, тараторка, «заноза», как её часто называет брат.

По версии Петьки Нюська в меня влюблена. Мне она тоже нравится. Но не более, любовными страданиями не страдаю. Про себя, мысленно, я называю её Нюськой, а вслух – Аней. Она меня – Максиком. Это, вроде как, любя. Мне такой позывной не очень нравится, но терплю. Наверное, к Нюське я всё-таки неравнодушен.

Вот и вся наша компания. В Сосновку мы приезжаем каждый год летовать, как го-ворит мой дед Семён. От души нравится! Лето пролетает одним мгновением. Природа, воздух, рыбалка, ягоды, грибы, забавные россказни стариков вечерами… А сливки на-стоящие, прямо из глиняного горшка, через край! А верхом на Буланке к речке, в луга! Э-эх…

-Ну, что, братцы-кролики. Может, жеванём чего-нибудь? У меня уж кишка кишке протокол пишет.

Я быстро развязал свой рюкзак и стал выкладывать на траву бесчисленные свёрт-ки и свёрточки, аккуратно упакованные моей сердобольной мамочкой. Она всегда так: только мы засобираемся в деревню, за неделю начинается приготовление всякой вся-чины, как будто не к родным старикам едем, а в пустыню безлюдную. Вот и сейчас, чего здесь только нет – и мои любимые котлеты, прожаренные в чесночном соусе, и пирожки с картошкой и грибами, и бутерброды с ветчиной, и…

-Максик, тормози, – остановила меня Нюська, быстро положив руку на мой рюкзак и, подняв глаза, улыбнулась. – Мы Лидию Петровну знаем (это так зовут мою маму), здесь как на Маланину свадьбу пригружено. А вот – полюбуйся! Наш профессор тоже не далеко ушла. Как я с ней ни боролась – бесполезно.

Нюська стала доставать свою снедь, предварительно постелив на траву краси-вую клеёнчатую скатерть. Не спеша поели. Выпили по кружке сладкого, крепкого, не ус-певшего ещё остыть в термосе чая и, блаженно вытянувшись на подбитой лёгким
ветерком, никем не затоптанной траве, начали обсуждать стратегию нашего марш-броска до Сосновки.

-Я предлагаю выступить немедленно, – по-военному чётко предложил Петька. – Дорогу знаем, десять километров – это не больше четырех часов спокойного перехода. А если двинем широким пехотинским – то и за два с хвостиком доберёмся. Ещё за светло успеем.

-Ну, да, – зыркнула на брата своими большими серыми глазами Нюська, – широким пехотинским! Что я тебе солдат Швейк что ли какой-то? Идти, так идти нормальным ша-гом. Вдоль реки, там же хорошая тропа была в прошлом году. Помните? Главное – не заблудишься. Ведь Сосновка на Каменке стоит.
-Можно и так, – согласился я, пружинисто поднявшись с травы. – Только вот в Сив-кино болото зайти придётся. Не забоишься, Ань? Прошлым летом мы через него днём переходили.

-Не боись, не забоюсь, – не злобно огрызнулась Нюська, не любившая, когда под-чёркивали её женское начало. – Сосновские там гать починили, чего ж бояться?

-А если вдруг Леший или Водяной вылезут откуда-нибудь? А то ещё Русалка за-плачет…

-А если вдруг болотные колокола звонить начнут, – поддержал меня Петька. – Тихо так, призывно… Из-под тряси-ины…

Он поднял руки, растопырил согнутые когтями пальцы и, скорчив чудовищную ро-жу, медленно пошёл на сестру.

-Да, ну вас! Вечно ты, Максик, какую-то ерунду начинаешь городить, а Петька и рад стараться. Как-никак, в двадцать первом веке живём. А вам всё сказки бы расска-зывать.

-Ну-ну. Моё дело предупредить.

-Ты бы лучше не предупреждал, а помог рюкзак перетянуть.

-А братец-то у тебя на что? – я любил подтрунивать над Нюськой. – Петька, давай упаковываться! Чего время тянуть? И так уже припозднились.

Быстро перебрав содержимое рюкзаков, в том числе, конечно, и Нюськиного, раз-ложив порациональнее их содержимое, чтобы ничего жёсткое не упиралось в спины, мы напрямую, лугом пошли к черневшему вдалеке просёлку, который и должен был привести нас в Сосновку.

2. НЕЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

Шли бодро. Не широким пехотинским, конечно, но и не прогулочным шагом. Авто-бусной утомленности и след простыл. Стремление побыстрее добраться до деревни прибавляло нам сил.

Вдруг сзади послышался лошадиный топот. Оглянувшись, мы увидели бегущую мелкой рысцой статную, буланой масти лошадь, запряжённую в лёгкую, на резиновом ходу, свежей выделки телегу. Свернув на обочину, остановились, чтобы пропустить подводу на узком просёлке.

-Тпру-у-у, – донеслось с телеги, поравнявшейся с нами. – Тпру-у-у, родимая. Мак-симка, внучок, вот я и нагнал вас! – с телеги по-молодецки соскочил невысокий, кряжи-стый дедок в русой бороде. – Как же так, а ежели б разъехались? Мне тогды бы не жить от моей Матрёны!

-Дедуля, привет! Ты откуда взялся? – обрадовано воскликнул я, не веря своим глазам. – Как же ты узнал о нашем приезде?

Мы расцеловались. Потом он обнял и расцеловал Нюську с Петькой.

-От радость-то, от радость! А я уж и не чаял вас найти. Смотрю, машина-то што вас привезла, стоит, отдыхат, значит. Всех переспрошал – никто ничего толком не ска-зыват. «Вроде видали троих робят, вроде пошли куды-то». Ну, думаю, куды им идти, окромя как на просёлок? Одна дорога-то, что если нагоню? От и нагнал, мои хорошие. От и нагнал!

Дед Семён говорил без умолку, легонько подталкивая нас к телеге.

-Располагайтесь, мои хорошие. Травку-от накосил как за вами ехать. Свежая, ду-шистая. Располагайтесь половчее. Давайте ваши мешки-то сюды-от, в задок. А сами поближе ко мне садитесь, к передку, не так тряско будет. Давай, Аннушка, пособлю. За-лезай смелее… От так! Все расселись? Максимка, Петруха, как вы там? Ну, с Богом. Трогай, Буланка, трогай! Но-о, родимая!

Чуть прихлопнув вожжами по бокам охотно тронувшейся по дороге Буланки, дед Семён ходко пошёл рядом с телегой.

-Дед Семён, а вы-то как? Садитесь, места всем хватит.

-Сяду, Анютушка, сяду. За меня не беспокойси. Перво-наперво нагляжусь на вас. Соскучились мы больно с Матреной-от. Ох, как соскучились. Год цельный не видались, энто ж надо! Вон, какие вы хорошие стали, большенькие. Чай уж, на свадьбы скоро звать будете. Ай, нет ишо? – спросил дед Семён, кашлянув в кулак и хитро улыбнув-шись. – Эх, чуть не забыл, – заметив смущение Нюськи, он быстро перевёл разговор, – Ванюшке-от сообчить надо, что вас встретил (Иван – это мой отец).

Сунув руку в глубокий карман старенького, но чистого и ладно сидевшего на широ-ких плечах пиджака, он извлёк упакованный в чехол мобильник. Петька с Нюськой удивленно, с нескрываемым любопытством уставились на старика. А я только улыб-нулся, зная про это сокровище деда.

Мобильник подарили ему мои родители на день рождения. В Сосновке телефон-ной станции не было. Туда и электричество провели недавно. Как рассказывал отец, вписали когда-то деревню в число неперспективных, с тех пор и забыли про неё. А что в Сосновке без малого полсотни дворов – до этого никому дела нет. Правда, в послед-нее время ей покровительствует какой-то бизнесмен, надо будет у деда узнать про него получше: интересно всё-таки!

Буланка остановилась. Дед сосредоточенно стал ждать ответ от набранного им номера.

-Алё, Ванюшка, слышь меня, ай нет? Слышь? Ну, ладно. Встретил я твоих оголь-цов. Да, чаво баишь*? А? Ну да, едем, едем. Чаю, засветло доберёмся. Чаво? Дык, как же? Знамо, позвоню. Ну, ладно, прощевай, сынок, прощевай.

Дед Семён осторожно поднес телефон к подслеповатым уже глазам, нажал за-помнившуюся ему кнопку и бережно опустил аппарат в карман.

-Нужная вещь в хозяйстве-от. Ноне без нее, как без рук, – удовлетворённо заявил он и с весёлым прищуром посмотрел на нас. – Чаво смеётесь, огольцы? Ай не так ска-зал?

Говор старика умилял Нюську. Она ловила каждое его слово. Сосновский диалект был какой-то смешанный: нормальное произношение слов неожиданно и гармонично перемежалось такими выворотами, что иногда и поймёшь, что тебе говорят. Кстати, Нюськина мама, она у нее филолог, на тему этого диалекта диссертацию защитила. Её родители жили по соседству, в шабрах, по-сосновски, с нашими стариками. Я их хоро-шо помню. Жалко, умерли недавно, в один год. Баба Маня рассказывала, уж очень лю-били они друг друга. Для деревенских это в диковинку было, посмеивались над ними, но уважали. А что здесь диковинного? Вон и дед Семён с бабой Маней уже шестой де-сяток душа в душу живут. Поцапаются бывает, не без этого. И мои родители, и Нюсь-кины цапаются. Но, как всегда в таких случаях говорит баба Маня, милые бранятся – только тешутся. Ну, да ладно, это я так, к слову.

3. КАЖДОМУ – СВОЕ

За разговорами мы и не заметили как проселок втянулся в густой елошник – пред-вестник приближающегося болота. Дед Семён давно сидел в передке телеги, подогнув под себя ноги. Примолк, видя, что Петька, растянувшись на душистой, подвядшей на солнце траве, сладко задремал. Нюська пересела на мой край телеги, совсем близко ко мне, и тихонько без устали тараторила.

-Ты знаешь, Максик, я после школы обязательно займусь топонимикой. Это же так интересно! Ведь что ни название какое – то тайна, загадка. Возьми вот Пригожино – райцентр, или Сосновка. Ну, Сосновка, ладно. Здесь все понятно: кругом сосновый лес, тайга. А Пригожино? Ты знаешь, почему это село так назвали?

-Ну, откуда мне знать? Пригожее место, наверное. Красивое место, хорошее ме-сто…

-Может быть и так, а может, и нет. Это надо обязательно выяснить. И диалекты изучать интересно. Ведь интересно, правда?

Нюська игриво толкнула меня своим плечом и соскочила с телеги.

-Ноги немножко разомну, пересидела. Айда, Максик, пробежимся. Пусть Петька дрыхнет, у него кислородное опьянение, наверное.

Перекинувшись на правую руку, я легко спрыгнул с телеги и пошёл рядом с Нюсь-кой. Машинально переведя башкирское слово «айда» – идем, я поймал себя на мысли, что мне тоже интересно вникать в значение мало понятных, а то и совсем не понятных местных словечек. «С кем поведешься, того и наберешься», – подумал я, имея в виду мое частое общение с Нюськиной мамой, Софьей Александровной.

Давнишняя дружба с Петькой сделала меня в семье Крюковых своим человеком, и Софья Александровна часто подшучивала над нами, неожиданно озадачивая диалек-тическими фразами:

-Чьи это ошмётки, сознавайтесь, – как-то спросила она с напущенной строгостью нашу компанию, только что прибежавшую с улицы. – Что это за безобразие?

Мы недоумённо стояли в прихожей, а Софья Александровна, явно стараясь при-влечь к чему-то наше внимание, едва сдерживала улыбку. Она была смешливая, доб-родушная женщина, не смотря на свое профессорское звание. Нюська вся в неё.

-Так что это, я спрашиваю? Петрик, ну-ка быстро принеси с балкона голик и что бы этих ошмётков близко здесь не было.

На Петьку жалко было смотреть.

-Чего принести? – промямлил он.

-Голик, Петрик, голик, – Софья Александровна, не выдержав, рассмеялась. – Аню-ток, неужели и ты не понимаешь меня?

-Почти поняла! – прыснув в сторону, Нюська мигом принесла с балкона веник с совком и аккуратно смела куски грязи, отставшей от подошв наших кроссовок.

Всякие шуточки, приколы в семье Крюковых были нормой. На них никто не оби-жался, а только всякий раз извлекал для себя что-нибудь новое и полезное. Нюська любила переводить диалекты, но больше она увлекалась все-таки топонимикой. Я раз-делял её хобби, а Петька над нами всё время подсмеивался. Его коньком была поэзия. Он и сам писал стихи, правда, редко читал их нам с Нюськой.

Небо – школьная доска
Со следами мела.
Журавлиная тоска
Клинья чертит смело…

Ну, как говорят, каждому своё!

И своё, пока еще тайное, увлечение у меня было тоже! Правда, мама, препода-
вавшая у нас историю в школе, наверное, догадывалась о нём по моим частым, хотя и, как мне казалось, отвлечённым вопросам. В последнее время меня увлекла проблема присутствия «чуда» в нашем материальном мире. И вообще, я как-то незаметно для себя заинтересовался теологией: слишком много рядом с нами было странного, непо-нятного, таинственного, на что раньше я никогда не обращал серьёзного внимания.

А всё началось с того, что я в каком-то журнале прочитал о «Зоином стоянии». Факт настолько меня потряс своей неоспоримой очевидностью, что я стал целенаправ-ленно искать в Интернете и литературе подобные свидетельства. Спрашивал родите-лей. Оказалось, что и мама, и отец тоже слышали об окаменевшей девушке. Тогда да-же советским атеистическим газетам не удалось умолчать, не смотря на строжайшие запреты. Вся страна узнала о «Зоином стоянии».

Произошло это в конце 50-х годов прошлого века в Самаре, тогда этот город на-зывался Куйбышевым. Мать и дочь собирались встречать Новый год. Зоя пригласила к себе своих подруг со знакомыми парнями на вечеринку с танцами. Шёл Рождествен-ский пост, и верующая мать просила дочь не устраивать шумную гулянку. Но Зоя на-стояла на своём. Вечером мать ушла в церковь, гости собрались в назначенный час, но жених Зои по имени Николай почему-то придти не смог. Ждать его не стали. Сели за стол, отметили проводы старого года и начались танцы. Пары у Зои не оказалось, и она со смехом сняла икону Николая Чудотворца: «Возьму этого Николая, коли мой не при-шёл». Подруги посоветовали девушке не допускать такого святотатства, но она не по-слушалась. Одно только и выкрикнула: «Если Бог есть, Он меня накажет!»

И Господь Бог наказал Зою за кощунство. Едва начались танцы, как по комнате с невообразимым шумом пронёсся вихрь, засверкал ослепительный свет, а потом всё померкло. Молодёжь выскочила на улицу, и только Зоя осталась стоять неподвижно, крепко прижав к груди икону. Она окаменела в самом прямом смысле. Вызванные вра-чи ничего не могли сделать: иголки шприцев ломались о Зоины мышцы. Забрать её в больницу тоже не смогли: девушка как будто приросла к полу. Но сердце её билось, она была жива!

Вернувшаяся из церкви мать, увидев случившееся, лишилась чувств. В больнице её привели в сознание и она, всей душой веря в милосердие Божие, стала горячо мо-литься о помиловании своей дочери.

Молва о случившемся чуде мгновенно разнеслась по городу и округе. Первые дни дом Зои осаждали толпы праздно любопытствующих. Потом стали съезжаться верую-щие люди, медики, духовные лица, представители власти. К дому приставили охрану – двух милиционеров, которые сменялись через каждые восемь часов. Некоторые из де-журных седели на глазах, когда по ночам из дома доносились душераздирающие крики Зои: «Молитесь! В грехах погибаем! Молитесь!»

Но ничьи молитвы самой Зое не помогали. И вот как-то перед её домом появился благообразный старичок и попросил допустить его к окаменевшей девушке. Его не пус-тили. Тогда он на другой день повторил свою просьбу – и снова отказ. На третий день его всё-таки впустили в дом. По рассказам охранников, он тихо и ласково спросил Зою: «Ну, что, устала стоять, девонька?» Прошло время, а старичок не выходил. Тогда ох-рана заглянула в дом и увидела постепенно оживающую Зою. Старичка рядом не было. Кинулись искать его – пропал. И все тогда поняли, что это и был сам святитель Нико-лай.

После случившегося Зоя, конечно, оправиться полностью не смогла. Со словами «Молитесь! Молитесь, люди!» она отошла в мир иной.

Мне было не по себе. Действительно, сколько вокруг нас необъяснённого наукой и необъяснимого в принципе! Так или иначе, но нами всё равно кто-то управляет, кто-то координирует наши действия. Кто-то помогает в трудную минуту, и кто-то наказывает… Но кто? Этот вопрос не давал мне покоя.

4. СИВКИНО БОЛОТО

-Максик, давай стометровку! Старт! – крикнула мне Нюська и красиво, по-спортивному взяла старт.

Мне оставалось только последовать ее примеру. Мы бежали, перегоняя друг дру-га, далеко позади оставив деда Семёна и спящего в телеге Петьку. Бежали, пока под ногами не стала выступать болотная вода. Остановились, перевели дух.
-Робяты, не балуй! В мочажину въезжам! – окрик деда Семёна ещё больше раз-веселил нас.

-Мы уже въехали, дедуль! – громко ответил я.

Подав Нюське руку, я втянул её на пятачок дорожной тверди. Дождались деда Се-мёна, решили не рисковать.

-От и Сивкино болото, гиблое место, – объявил дед, истово крестясь. – Помоги, Господи, одолеть его благополучно, а там час-полтора езды – и мы дома. Заждалась нас Матрёнушка, беспокойна она больно, ох, беспокойна.

Все поудобнее уселись на своих местах, Буланка, пофыркивая, зачавкала копыта-ми, приближаясь к лоснящимся в вечернем, уже не ярком, свете круглякам гати. Гать – это дорога через болото. Скользкая, опасная, неприятная, но пока единственная воз-можность добраться до Сосновки. В прошлом году деревенские мужики артельно отре-монтировали её, заложили новыми брёвнами провалы, подправили крепёж. Но всё равно жутковато, не приятно…

Телега неожиданно споткнулась, как будто наскочила передним правым колесом на какое-то препятствие. Дед Семён остановил Буланку, с удрученным видом спрыгнул с телеги и, недовольно ворча, стал из-под неё что-то отвязывать. Похоже, случившееся нисколько его не удивило, только раздосадовало. Мы с Нюськой тоже спешились и с сожалением смотрели на осевшее до самого обода колесо. «Прокол или ниппель», – подумал я, но вслух высказываться не стал, чтобы лишний раз не раздражать деда своим умничаньем.

-От так всегда, едрёна вошь. Не раньше, не позже. Сучок окаянный. Согрешил я с энтой резиной, – сокрушался дед, извлекая из-под телеги ржавое кованое колесо при-мерно такого же диаметра, как и надувные. – Чуть што – и нет колеса. Было дело, на траве приходилось до дому добираться. Набил осокой резинову кишку, перевязал ве-ревкой да так с Буланкой и тянули телегу. Ох, намучились! С тех пор-от вожу с собой запаску. Жалко, одна она у меня только. Не доведи Господь, другое колесо проткнётся. Тогда всё, хоть волком вой. От так-от, робяты. Не доведи Господь! Ну-ка, Максимка, по-соби маненько. Снять продырявку-то надо.

Мы с Нюськой охотно помогали деду Семёну. Петька не просыпался, устал он, ви-димо, от пыльной автобусной тряски. Пусть спит, без него управимся. Провозились ча-са полтора, пока дедова «запаска» не была установлена на положенное ей место и на-дёжно закреплена.

-Вот ведь беда какая, – дед, кряхтя, стал прикручивать подпорченное колесо к дну телеги. – Максимка, поддержи его, заразу. Неловко больно, едрёна вошь!

Под негромкий постук и поскрипывание «запаски» тронулись дальше. День мед-ленно, но неудержимо скатывался в лесную синеву Крутенькой горы, причудливо вски-нувшей свои три вершины в закатном безбрежье. Крутенькой эта гора называлась, на-верное, за свои почти отвесные склоны, один из которых неприступной стеной тянулся вдоль речки Каменки – чистой, полноводной горной речки, каких не один десяток кру-жится в Уральских отрогах, веками стремясь к равнинной степенности волжских прито-ков.
С относительно открытого места гать завела нас в заросли чахлых березок и раз-бросанного небольшими пучками ивняка. Бревенчатый настил мерно покачивался, ино-гда всей своей двухметровой шириной уходя на четверть, а то и больше под воду

и наводя давно уже не скрываемый ужас на Нюську. Она всякий раз молча хватала ме-ня за локоть обеими руками и крепко зажмуривала глаза. Мне тоже было не по себе, только дед Семён да Буланка оставались спокойны и равнодушны к мрачному облику мочага, этого живого, булькающего и чмокающего, дышащего смрадом гниющего нутра и, наверняка, безжалостного выродка в безмерной благодати окружающей нас приро-ды. А ещё сонмища комаров, нагло принюхивающихся к защищавшему нас гелю, зве-нящей тучей сопровождали подводу, органично вписываясь в гибельный сюжет нашей переправы.

-Ничаво, робяты, маненько осталось, – всячески старался подбодрить нас дед, от души сочувствуя нам. – Щас доберемся до Суходола у Пафнутьевой пещоры и отдох-нём, костерок для сугрева запалим. Там лепота, ни комаров тебе, ни сырости. – Но-о, родимая! Давай, Буланушка, давай выноси нас грешных.

Буланка устала. Умная лошадь ни разу не рванула резко телегу, не метнулась в сторону, не отпрянула от набегавшей на гать воды. Привыкшая к этой нелёгкой пере-праве, она только сгоняла подкожной судорогой назойливых кровососов да отмахива-лась от них своим пышным длинным хвостом. Буланка упорно шла вперед, низко опус-тив голову, как будто разглядывая дорогу под ногами, и безропотно тащила за собой телегу, отяжелённую нами. Дед категорически не разрешил нам облегчить её участь:

-Ни в коем разе! Вы што, сосклизнуть хотите в мочажину? Она бездонна, одним махом сглотнет. Поди ж ты, не выпустила из Сосновки шестерню коней с церковными колоколами. Так-от, робяты. Сидите и не могите думать ни о чём, окромя бабкиных пермяней. Она, чай, давно уж налепила их вдосталь. У вас в городу таких не сыщешь. Нет, где там. Эх, люблю пермяшки! Но-о, Буланушка, но-о-о…

-Да кто же их не любит, дедуль? А особенно бабы Маниного приготовления. Толь-ко я что-то не помню, чтобы ты рассказывал про эту самую шестерню с колоколами.

-Ну, как же, Максимка! Сказывал я вам, ай забыли?

Смотрю: у Нюськи сразу глаза загорелись, и про болото бездонное забыла:

-Расскажите, дед Семён, расскажите, пожалуйста. Я тоже что-то подзабыла эту историю. Маленькие мы ещё, наверное, были, или слушали краем уха. Хотя, Петруня сегодня пугал меня какими-то болотными колоколами.

-От, от! Стал быть, сказывал я вам про Сивкино болото. Ну, чаво там, ишо раз расскажу, конешно. История неказиста, правда, но памятна. Да… Дело давнее, в три-дцатых годах случилось. То ли в пятом, то ли в семом – врать не буду, в точности ска-зать не могу. Мальцом был тогда, годков десять, не боле. Энто выходит… Аннушка, ежели я с двадцать осьмого, энто ж в каком годе выходит, дело-то было?

От неожиданного обращения Нюська напряглась, но ответила деду слету:

-В тридцать восьмом, дед Семён. Если десять лет вам было тогда.
-Ну, да, так оно и есть, поди: перед самой войной-от и случилась история, – дед помолчал, задумался. – Да, так-от. Налетел на Сосновку отряд не знай кого, но безбож-ников – энто точно. Батюшку нашего, отца Николая, срестовали и увезли куды-то. А опосля начали церковку ломать. Ладная она у нас стояла: бела, нарядна. Как строили её не знаю, но сказывали на деньги купца Подрядова Михал Фёдрыча, упокой, Господи, его душу грешную. Пушным делом человек занималси, деньжонки видать были немалы. От он и сладил церковку на зависть всей округи. Да…

-И зачем было ломать такую красоту? – подал голос проснувшийся Петька.

Не меняя своей позы в телеге, он, видно, давно прислушивался к разговору.

-Энто, сынок и главное. Нашт было ломать? Атеизм всё какой-то требовалси. Ко-му? По какой надобности? По сей день понять не могу. А ломать, значит, начали. Из со-сновских-то один только Тимошка Зуев вызвался помогать нечестивцам. Все иконки вынес, как щас помню, и запалил их у паперти. Страсть! Весь народ по домам разбе-жалси, как вымерла Сосновка. Да… Вдруг, слышим – гул какой-то пошёл, ровно за-
стонала земля под деревней. Выглянул я из-подворотни: а батюшки, колокола сбрасы-вают с колокольни! А они гудят, бедные, стонут. Большой-то самый наполам расколол-си. Тут уж не выдержал народ, изо всех дворов повыскакивали и мужики, и бабы. Крик, вопли, ужасть чаво началось! А супостаты наезжи наганы понаставали и давай по вер-хам палить. У сосновских-то тоже ружа были – чай, всю жись в охоте. А били-от наши охотнички метко. Бывалочи в шкурке дырки не найдёшь, в глазок зверю дробинку-то бросали, ай под хвост, коли сподручно было. И тут выскочил наперед толпы Гаврила Михалыч, сынок Михал Фёдрыча Подрядова, молодой ишо, а больно разумный. Машет руками и кричит: «Не стреляй, мужики, Христом Богом прошу, не стреляй! Других при-шлют, а вас всех в каторгу закуют. Господь им судия, мужики, охолоньте!» Да…

Дед Семён перевёл дыхание и продолжал:

-Толпа-то и остановилась. Шумит, галдит, бабы слезьми обливаются, но к церков-ке никто не подступат, и ружа тоже никто не подымат. Только Тимошка и суетится вкруг храма Божива. Потом глядим – полез он, окаянный, на куполок, на маковку. Верёвку за-цепил-от за шпигырь, энто гвоздь такой большой, кованый, маляры их ишо забивали, штоб не сорваться с куполка, и лезет ко кресту, и лезет. Обмотал святу красоту верёв-кой, второй-то конец вниз лукнул. Нехристи тянуть начали всем кагалом, а Тимошка им сверху пособлят, раскачиват крест Божий. А он, родимый, как хряснет вдруг и сломил-ся. Не ожидал тово Тимошка да с крестом вместе и полетел с куполка-от. Да… Так и осталси с ним в обнимку у паперти, прямёхонько у кострища, что сам же и разложил из иконок. Грех говорить, да прям бы головой влететь ему в костёр тот. Долго никто не хо-тел убирать Тимошку. Потом уж из родни кто-то уволок нечистивого к погосту, да и за-рыл прям у ограды, без домовины, без молитвы. Бугорок быстро осел, забыли люди, где и место его было. Да…

Дед Семён надолго замолчал. В сгущавшихся сумерках болото становилось всё мрачнее и страшнее. Оно пузырилось, булькало, вздыхало, казалось, переворачива-лось с боку на бок, с нехотью разрешая нам передвигаться по его водянистой плоти.
-Ну, а дальше-то что, дедуль? Чего замолчал? – спросил я деда, выразив общее нетерпение поскорее услышать продолжение истории.

-А дальше – больше, робяты, – ответил дед Семён, как будто очнувшись от мимо-лётного наваждения. Пристально посмотрел на нас, ободряюще подмигнул чуть ли не вплотную прижавшейся ко мне безмолвной Нюське. – Нехристи наезжи стали рыскать по дворам и выбирать самых сильных лошадей. Супротивиться было бесполезно, нага-ном всё грозили. «Никуды, байт, ваши лошади не денутся, свезем, байт, только колоко-ла в Пригожино и забирайте свою скотину». Да… Согнали они шесть самых статных ко-ней, у мово тятеньки тоже Рыжку взяли. Впрягли их двойным цугом, то бишь, парами друг за другом в четыре верёвками скручены телеги и навалили на них сброшены коло-кола. Семизвонница была у нас. Ох, какая семизвонница! Стал быть, семь колоколов разных голосов и размеров. Да…

Внимательно слушая деда, я краем глаза посматривал на Нюську. Она сидела не шевелясь, как заворожённая. Прежний испуг на лице сменился тенью задумчивости, вызванной, видимо, представившимися картинами беспредела, происходившего когда-то в Сосновке.

-Поехали, окаянны, как раз-от через энту мочажину, коей и мы-от пробирамси, – в голосе деда Семёна всё чаще стали появляться нотки грусти и сочувствия. – Вогнали шестерню-то на гать и давай понукать их, родимых. А гать тогда, помню, узкая да хлип-кая была, гораздо уже нонешней. Ну, конешно, сосклизнула скрутка-то с гати. Колокола сразу в тину ушли, а телеги вроде как на плаву ишо доржутся. Лошади хоша и крепки, а поделать ничего не могут. Они их кнутами давай охаживать. Ну, рванули, родимы, што мочи было, да и разбили гать-то копытами, сами за телегами в мочаг пошли. И наезжи-то туды же. Орут благим матом, аж мы в деревне их услыхали. Сбежалси народ, а што делать? Не подступишьси, от тверди-то шестерня далеко ушла, уж ближе к приго-жинскому проселку беда-то случилась. Да… Не выпустил Господь охальников из Со-сновки за надругательство над церковкой нашей. Вот только лошадок до слез жалко, да и на энтих-то антихристов смотреть страшно было: уходют в болотину какие-никакие, а живые, чай, души. И лошадки-то смотрю, бьются, родимы в постромках, а их так и затягиват, и затягиват мочаг-то…

Дед Семен снял картуз, молча перекрестился и продолжал:

-И вдруг, не поверите, робяты, из передней пары вырвалси конь сивой масти. Сивкой его называл Кузьмич Стрельников, хозяин евошный. Здоровый коняга, сильный. Да… Вырвалси, значит, из постромков-от и пошел намётом по мочагу. Его в тину тянет, а он, родимый, идёт и идёт. Пар валит от него, разгорячилси больно. И вышел ведь! Нам опосля пригожинские сказывали, вышел, родимый!

Дед Семён так увлёкся своим рассказом и неподдельной гордостью за Сивку, что чуть было не спрыгнул с телеги на гать.

-Вышел, да на тверди-то и рухнул, горемышный, подорвалси. А обоз-то тем вре-мем весь скрылси в мочажине. Только пузыри ишо с неделю шли. Страсть! Господи, прости, нас грешных! Да…

Замолчав, дед снова перекрестился и сразу осел как-то, разволновали его, видно, воспоминания. А нам интересно, чем дело кончилось.

-Дальше-то что, дед Семён, – почти прошептала Нюська.

-Кузьмич запечалился больно. Один он жил, только в Сивке вся радость его и бы-ла. Он как узнал, што конь его околелым на краю мочажины лежит, взял лопату и пе-шим ушёл по гати на тоё сторону. Зарыл Сивку по чести, да ишо камень здоровущий прикатил от речки. А не близко ведь! Как ему только Бог помог таку тяжесть привалту-зить? И ходил Кузьмич на могилку коня, как к родному человеку, он вроде свихнулся маненько. Ни с кем не разговаривал с тех пор, все думал о чём-то, думал. А вскорости и сам помёр. Схоронили его миром, в дому Кузьмича сын шабра его, Кондрата Маленько-го, Ванька с семьей поселилси. А камень-от и ноне там лежит. Правда, врос в землю, лишаём покрылси, но лежит на месте. Никто его не тревожит. С тех пор мочажина эта окаянна и прозыватся Сивкиным болотом. А вот што колоколов касательно, Петруха верно запомнил. Да про это я, чай, и сказывал вам. Быват, идёт звон от них по ночам. Идёт тихо, протяжно прям из мочажины: дзы-ы-ы-ынь, дзы-ы-ы-ынь. Хоша и тихо, а яст-венно больно, аж оторопь берёт. Бабы – в слезы, собаки в деревне бесются, воют, ока-янны. И так три ночи, а потом всё стихат, как и не было ничаво. Слава Богу, редко этот звон всплыват, только перед большой бедой – пожаром али ишо чаво. Да… И не при-веди Господь, штобы сызнова он пошёл, не приведи Господь!

5. БРОШЕННЫЙ КОСТЁР

За историей деда Семёна мы и не обратили внимания, что давно едем по твёрдой дороге. Ночь не спешно накрывала нас своих тёплым июньским платком. Но от напря-жения и болотной влаги Нюська время от времени мелко подрагивала всем телом. Я невольно сунул руку под боковой клапан своего рюкзака и, вытянув тёплую куртку, на-кинул её на Нюськины плечи, чуть прикрытые узенькими разлетками её синей в белый горошек кофты-безрукавки. Она благодарно посмотрела на меня и молча отвернулась, всё ещё оставаясь под впечатлением дедова рассказа.

А под впечатлением были все. Даже сам дед, по-моему. Молчали. Буланка ис-правно тянула поскрипывающую телегу, уверенно топоча по давно знакомой ей дороге.
-Дед Семён, а зачем Сосновку за болотом ставили? И вообще, к ней какой-то дру-гой подъезд есть? – Петька, посвежевший после сна, всерьез, видать, заинтересовался услышанным, а это с ним случается не часто.

-Дык, как сказать, Петруха? Я и сам того не понимаю. Старики сказывали, што это ишо во времена царя Петра случилось. Раскольники, староверы, вроде как, Сосновку-от нашу народили. Скит у них был на том месте. За мочажиной-то их никто, поди, не тревожил. А потом ушли главны-то ишо дальше в тайгу зачем-то. Ну, а кто осталси, так и жили по-маненьку. Рыбалили, пушниной промышляли, летятиной…

-Чем, чем? – это уже Нюська подала голос.

-Летятиной, Аннушка. Уткой то бишь, гусем, тетеревом да глухарём. Летятины и ноне у нас в достатке. Через Сивкино болото не больно много охотников к нам проби-раться на отстрел. Да… А што касательно, Петруха, другой дороги, так она есть. Только никто её не пользует. Через Крутенькую гору она идёт, по камням, по уреме, почитай, непроходимой. Да и круг даёт вёрст на восемь. Нет, никудышна дорога. Вот нам скоро Василь Гаврылыч, дай Бог ему здоровья, настоящий тракт проложит. Из Пригожина на-прямки через тайгу. Пять вёрст всего-то, рукой подать до райцентра. Тогды, глядишь, и новоселы у нас появятся. Как же, Сосновка не хуже Пригожина, только вот путя к ней пока больно благие*.

-Дедуль, а что это за Василий Гаврилович? Я, вроде, не знаю такого в Сосновке.

-Дык, как не знашь, Максимка? Это внучок Михал Фёдрыча Подрядова. Ну, купца тово, што в Сосновке церковку ставил. Василь Гаврилыч, опромеж протчим, нам эту
церковку-то опять наладил. После оказии с колоколами да иконками к ней сколько уж годков никто не подходил! А Василь Гаврилыч привёл работных людей, да одним ма-хом и отладили они церковку-то нашу. Да… Ай, уж опосля вашего возврата домой энто было? Ну, в прошлом годе, одним словом.

-Нет, дедуль, мы после ремонта церковь еще не видели.

-Нет, нет, дед Семён, не видели, – Нюська ожила, снова застрекотала, как обычно. – Красивая, да?

-Лепота, Анютушка, лепота! Залюбуешьси!

Буланка неожиданно вспугнула тишину призывным ржанием и остановилась.

-Што за притча? Буланушка, ты чаво? – дед Семён покряхтывая слез с телеги, по-размял ноги, огляделся. – Едрёна вошь! Энто куды ж нас занесло? Дык, постой, робяты, мы акурат в Суходол и попали. Вон Крутенька гора с Пафнутьевой пещорой. Ах ты, Буланушка, родимая. Умница она у меня, – дед любовно потрепал рукой лошадь по морде. – А я уж испужался: не заблукали ли мы. Што-то отемняло ноне рано.

-Как рано? Не рано, дедуль. Четверть двенадцатого уже. Полночь скоро, – я для верности еще раз посмотрел на часы.

-А батюшки! Энто пошто ж мы так припозднились? Матрёна-то моя, чай, с ума сходит. Я ведь не упредил её про ночное-от. До Сосновки топерь не с руки добирать-
ся. Дорога не наезжена, да и Буланка притомилась. Здесь заночуем, а по заре и тро-немся. Не боле трёх верст всего-то и осталось. Мигом докатим по светлу-то. А? Со-гласные? – дед беспокойно облокотился на край телеги, всматриваясь в наши лица, ос-вещённые только что показавшейся луной.

-Я согласна! Ещё как согласна, – Нюська спрыгнула с телеги и обняла деда Семёна за его широкие плечи. – Только костёр бы надо разжечь, ночью прохладно будет.

-И мы только «за», – Петька ответил за нас обоих, зная, что против ночёвки в лесу я никогда голосовать не буду. Ночь в лесу, у Пафнутьевой пещеры, обвитой бесчис-ленными сказами и легендами – об этом только мечтать можно было!

-Ну, и слава Богу! Тогда давайте ишо маненько проедем от чащобы подальше, да и разведём костерок, обогреемси, чайку наладим, побалясничам* на сон грядущий…

-Какой сон, дед Семён? – встрепенулась Нюська. – Вы что? Нет, я спать не соби-раюсь, дома отоспимся. Правда, Максик? Ты ведь тоже спать не будешь? Это только Петюня у нас дрыхнуть горазд. Чуть что – и спит, и не добудишься… Что, не так разве? – Нюська неожиданно щёлкнула брата по лбу.

-Ты обалдела, Анька, что ли? Болтаешь что зря, так ещё драться вздумала? – Петька не зло схватил Нюську за плечи и повалил на траву, застилавшую телегу. – Хо-чешь сливу? – Нюськин нос в одно мгновение оказался зажатым двумя его пальцами.

-Ой, Петюнь, Петюнь, больно! Я больше не буду! Отпусти!

Чуть только Петька разжал пальцы, Нюська вывернулась, как ящерица, соскочила с телеги и скорчила брату такую рожицу, что все враз рассмеялись. Да ещё добавила:

-Всё равно ты засоня, Петька, дрыхля! Вот ты кто!

-Энто у меня так старый мерин, Карькой звали его, на ходу засыпал, – дед охотно поддержал Нюськину стрекотню, потому как и сам поговорить был горазд. – Бывало, едем с ним куды нибудь, а он возьмёт да и встанет середь дороги ни с того ни с сего. Посмотрю – спит, едрёна вошь! Понукаешь его, понукаешь, айто и вожжой огрешь слег-ка. Глядь – очнулся, дальше поехали. Ох, и согрешил я ним. Четыре года как околел, бедолага. Ну, да Бог с ним. Послужил он нам с Матрёной на совесть, только добрым словом и помянешь. Топерь-от Буланка, дочь его, стал быть.

То ли услышав знакомое слово, то ли ещё почему, но Буланка снова заржала во всю свою полную могучую грудь и остановилась.

-Да, што же энто такое? – дед уже хотел спрыгнуть с телеги, как сквозь редкие за-
росли орешника мы увидели огонёк костра. Узкое его пламя то высоко взмывало вверх, то оседало до самой земли. Вокруг никого пока не было видно.

-Ну, от, добры люди и костерок для нас разложить успели. В компании-то всё ве-селее будет время коротать, – дед привычно тронул вожжи, но Буланка стояла, как вко-панная, только поводя своей длинной изящной мордой в сторону и ей, наверное, види-мого огня.

И-и-го-го-о… Со стороны костра донеслось ответное протяжное ржание. Дед Семён все-таки спрыгнул с телеги, взял Буланку под узцы и настойчиво повел её на огонёк.

-Ну, дык, конешно, – рассуждал он то ли для Буланки, то ли обращаясь к нам, – родню учуяла, куды там телегу тащить, играть надо. И усталость, поди забыла, роди-мая. От она, природа-то, едрёна вошь.

Заросли вдоль дороги вдруг расступились, и дед с Буланкой вышли в выхваты-ваемый костром круг большой поляны, раскинувшейся, как мне показалось, до самой скалистой стены Крутенькой горы. Видно, это и был Суходол речки Каменки. Телега с нами оставалась пока в черни орешника. У костра никого не было. Дед Семён, поднеся к своей аккуратно подстриженной русой с проседью бороде полусогнутую ладонь, громко позвал:

-Эй, люди добры! Где вы? Ай, испужались? Свои мы, сосновские! Ну, чаво там, выходи!

Вдруг кусты справа затрещали и мы только успели разглядеть задок спешно втя-нутой в них телеги. Потом какие приглушенные голоса и удаляющийся топот копыт. Тут Петька встал во весь рост на телеге, да как засвистит. Громко, с каким-то подсвистом. Это только он так умел. Дед Семён аж присел от неожиданности, а поняв в чём дело, схватился за живот и повалился на поляну, закатываясь со смеху, как ребенок. Глядя на него и мы захохотали.
-Ой, робяты, моченьки моей нет боле, – дед не мог остановиться. – Матрёнушка не дождётся меня, похоже. Энто кто же так свиснул-от, едрёна вошь? Я чуть было не по-мер с перепугу. А уж те-то, што ускакали, так точно в мокрых штанах топерь. Ты, што ли, Максимка, сотворил такое?

-Это Петька, дедуль, я так не умею.

-Громче Петруни, дед Семён, никто свистеть не может. Да ведь, Петрунь? Только ты как Соловей-разбойник свистеть умеешь! Да ведь, да ведь? Художественному сви-сту всякий научиться может, у кого слух есть. Да ведь, Петрунь? А ты вот по-разбойничьи только можешь, зато ка-ак! – Нюська ласковым голоском просто-напросто прикалывалась над братом. Шутя, конечно. Она Петьку обожала, гордилась, что он пишет стихи, и любого могла переговорить, если вдруг чувствовала приближение воз-можной обиды брата.

Петька тоже за сестру стоял горой, если требовалось когда. Родня! Мне всегда становится немножко обидно, глядя на них, что я один у родителей. Но ничего не поде-лаешь – судьба. Её не выбирают. Ну, это я так, к слову.

Дед Семён споро выпряг Буланку, стреножил её и пустил на волю – отдыхать. А сам внимательно стал осматривать место оставленного нам становища. Мы тоже со-брались у костра, пригрелись, удобно расположившись на толстенном обломке какого-то дерева. Вдруг дед резко нагнулся и поднял с земли ружьё.

-Глянь-от, робяты, чаво нашел! – с гордым видом дед Семён протянул нам ружье. – Мотри, аккуратно только, не стрельнуло бы.

Петька осторожно взял ружьё из рук деда и положил себе на колени. Мы с Нюсь-кой подсели поближе – интересно ведь. Ружьё было старое, одноствольное, но сохра-нившее на себе какое-то непередаваемое благородство. Отполированный хорошим мастером и годами приклад был украшен серебристой чеканкой. Воронёный ствол сте-пенно играл бликами костра, заманчиво поблескивал спусковой крючок в чеканном ог-раждении. Красивая вещица, ничего не кажешь! Вот на стену бы его повесить в своей комнате – здорово было бы!

-Петька, посмотри – оно заряженное? – спросил я тихонько, чтобы не услышал дед Семён.

-Максимка, я те дам щас «заряженно-не заряжено», я те дам!

Возраст не отнял слух у деда. Бросив поправлять костёр, он проворно подскочил к нам и забрал свою находку. Ловко открыл ствол и вынул из него блеснувший желтизной патрон.

– Ведь заряжено было, едрёна вошь! Ах ты, Господи. Дурак старый, мальцам ору-дию дал. А если б стрельнуло куда ни попадя? Ах ты, Господи, Господи, – сунув патрон в карман, дед внимательно присмотрелся к ружью. – А ведь энто, кажись, Андрейкино ружо. Как есть Адрейкино! Точно! Дык, энто он сиганул от нас, выходит? Вот пень с гла-зами! И чаво испужалси? Побалясничали бы у огонька. Эх, Андрейка, Андрейка. Ну, то-перь россказней на всю деревню будет. Придумат, чаво и не было. Так-от человек он хороший, простецкий, хозяйственный, только брехливый больно. Наговорит, наговорит который раз и не поймешь – где правда, где брехня. Да вы его, чай знаете, в крайнем дому к лесу он и живет со своей Фоминишной. На-ко, робяты, унесите ружо в те-легу, да прикройте чем ни наесть. Орудия аккуратность требует.

Я охотно взял у деда ружьё и мы все трое побежали к темневшей на краю поляны телеге.

-Дай мне посмотреть ружьё, Максик. А то хитренькие с Петькой: сами смотрите, а мне не даете.

Я дал Нюське ружьё.

- А тяжёлое какое! Как это можно его на вытянутых руках держать, да ещё целить-ся в кого-то? Нет, лучше вот так! – Нюська с трудом вскинула ружье на плечо и дураш-ливо вытянулась перед нами, по-солдатски приложив руку к виску.

-Ну, хватит баловаться, пошли чай пить, да и перекусить чего-нибудь не мешало бы, – Петька легко снял с плеча сестры ружьё и осторожно положил его на дно телеги, накрыв сверху травой, превратившейся за прошедший день в душистое сено.

-Айда, айда, – Нюська снова выпалила свое любимое за необычность словечко и, схватив нас с Петькой за руки, потащила к костру.

-Вот и мы, дедуль! Чай пришли пить.

-И то дело. Андрейка-то с перепугу и котелок нам оставил. Вот только заварочки я не прихватил с собой, не чаял, што отемнять* придётся.

-У нас есть заварочка! – в один голос отозвались мы с Нюськой и, быстро вернув-шись к телеге, притащили свои рюкзаки. Развязали, разложили все их содержимое на красивую Нюськину скатерть и я подал деду горсть круглых чайных пакетиков без ниток.

-Энто чаво такое? Ай бумага, што ли какая?

-Это заварочка, дедуль, заварочка специальная. Ты не бойся, бросай все пакети-ки в котелок. Чаёк будет – прелесть! Со смородиновым душком. Не смейся, не смейся! Вот увидишь, самому понравится.

Пока дед подозрительно рассматривал котелок с плавающими в нём чайными па-кетиками, Нюська расставила кружки под чай, разделила всем поровну пирожки, бутер-броды и прочую снедь. В Петькином рюкзаке оказалась фляжка с чистой водой – её мы пустили на умывание.

Наконец всё было готово, и мы с удовольствием принялись за трапезу. Ели по-стариковски молча, сосредоточенно, не торопясь. Слышалось только осторожное, в прихлеб, пофыркивание горячим чаем деда Семёна. Было хорошо, свежо, приволь-но. Самому говорить не хотелось, а вот послушать кого – совсем другое дело…

Мягкий разлив какой-то знакомой мелодии, настроенной отцом в дедовом мобиль-нике, застал нас врасплох. Сначала, по-моему, никто и не понял, откуда доносятся эти приятные звуки. А дед даже и не услышал их, спокойно допивая явно понравившийся ему чай.

-Дед Семён, у вас мобильник!

-Чаво, Анютушка?

-Телефон, говорю, у вас звонит!

-А батюшки, энто топерь нас Ванюшка спохватился. Мне больше никто музыку не играт, – дед поспешно поставил прямо на траву недопитую кружку и полез в свой без-донный карман.

Звонили настойчиво. Пока дед извлёк телефон из недр кармана, пока разглядел на голубом подсвете нужную кнопку, аппарат без устали повторял запомнившуюся ему мелодию.

-Алё, алё! Ванюшка, энто ты, што ли? Чаво булгачишься* середь ночи? А? Дык, как где? В Суходоле мы. Не слыхал я никакой музыки, нет. Дык, колесо, едрёна вошь, про-ткнулось на сучке. Пока запаску поставили с робятами, пока то да сё, вот и отемнялись. А из Суходола-то знашь, поди, какая дорога до деревни. Чаво Буланку напрасно мучить? А? Чаво ты баишь? А… Ну, да измучилась ноне мать-то, знамо дело. Уж энто, как пить дать, сполучу своё от Матрёнушки. Чаво? Дык, пока покоструем, побалясни-чам, а как зазарится – и тронемси. На утро-то вокурат дома будем. Как же, как же, сразу сообчу. Спи, не булгачься, Лидочке поклон. Ладно, Ванюшка, ладно, всё понял, как есть. Прощевай.

Дед Семён взволновался не на шутку. Пот прошиб бедного старика. Осторожно спрятав мобильник, он взял кружку с недопитым и уже остывшим чаем и залпом осушил её.

-От так дела, робяты. Сынок-то, байт, звонил нам весь день безответно. Ай, не слыхал никто?

-Да никто не слышал, дедуль. По гати-то как громыхала телега, да разговоры вели. Разве услышишь чего. А что отец, ругается?

-Ругатся не ругатся, но сердитый больно. Испужался он за нас. Чай, не чужие, шут-ка ли? А уж про Матрёну я и думать боюсь. Сничтожит она меня за вас. Эх, как не-складно всё получилось-от, едрёна вошь!

-Мы заступимся, дед Семён, – Нюська подсела к деду под бок, взяла за руку и за-глянула в повлажневшие глаза старика. – Баба Маня у нас добрая. Ну, поворчит, ко-нечно. Не без этого. Ведь от Пригожина до Сосновки ещё никто, наверное, с ночёвкой не ездил. Да ведь? Мы первые. Будет что рассказать!

Все громко рассмеялись, обступили деда со всех сторон, я поцеловал его в за-росшую щеку и крепко обнял за плечи. Дедуля мой снова ожил:

-Ну, коли такая беда приключилась с нами, спать все одно не уснёшь, расскажу я вам ишо одну историю. Она вроде как в продолжение с нашей церковкой будет. Ай, спатеньки хотите?

-Да вы что, дед Семён, – Нюська ещё крепче сжала его руку, – скоро уж светать начнёт, какой сон! Разве только Петруня наш задремлет невзначай? Что ты на это ска-жешь, Петрунь?

-Балаболка ты – вот что я скажу. И «сливу» ты у меня схлопочешь!

-Ладно, робяты, не разругайтесь ишо. Только энтого нам и не хватат! Анютушка-то у нас шутейница больно. Понимать, чай, надо, Петруха, – дед Семен, высвободив руку, ласково обнял Нюську, накинув ей на спину широкую полу своего пиджака. – Вот так-то оно поначе будет. Да…

6. ОТЕЦ ПАФНУТИЙ

Костёр почти совсем потух, но раскалённые угли хорошо прогревали обжитый на-ми пятачок. Ночь ярко вызвездила бесконечный Млечный путь, особо выделив на его фоне таинственный лик луны.

-Ну, дык от, мои хороши, история-то какая вышла в нашей Сосновке. Года через два, ай три не весть откель появился у нас чужой человек. Ни с кем не говорит, ничаво не спрашиват. Высокий из себя, сухощавый. Одёжа на нём вся черная, скуфейка*, тоже чёрная, на голове. Ну, што тебе монах. А может, монах и есть. Иль из раскольников че-ловек? Скиты да монастыри-то в ту пору были, только далеко от нас. Да их нехристи, шла молва, разгоняли и жгли, как нашу церковку. Кто из божьих людей в живых-то оста-вался – разбегались по сторонам.

-Мама рассказывала, – Нюська осторожно, не навязчиво вклинилась в рассказ де-да, – про разрушенный в тридцатых годах прошлого века единоверческий Воскресен-ский монастырь. Она в тех краях диалект местных жителей изучала. Может, оттуда и был ваш монах?

-Всё может быть. А чаво, Анютушка, Соня-то изучала?

-Говор, дед Семён, произношение слов.

-А-а… Так-то и меня она, родимая, изучала, выходит. Я, бывало, говорю, а она все в тетрадочку чаво-то заносит. Чудно, ей Богу… – дед, ухмыльнувшись, покачал голо-вой. – Да… Всё радовалась, что в Сосновке говорят как-то особливо. Ей энто больно на руку было. А как мы говорим? Как все бают, так и мы баим.

Мы переглянулись, пряча улыбки.

-Анька, не отвлекай деда! Дома с мамой свои диалекты разбирайте.

Петька, как и днем, заинтересовался рассказом деда Семёна, ему не терпелось услышать продолжение. С досады он машинально бросил в угасавший костер охапку мелко нарубленного сухостоя. Огонь так быстро и весело взметнулся, что все невольно отпрянули от него.

-Дык, о чём энто я?..

-О странном человеке, что появился у вас в Сосновке, дедуль.

-А-а. Ну, да, да. Ходит он, значится, день, ходит другой, третий, десятый… Всё во-круг церковки нашей. То в неё зайдет и долгонько не появлятся наружу, то на месте бывшего костровища из иконок топчется. И никто не решится подойти к нему да спро-сить, мол, чаво тебе надо, божий человек? Первой не вытерпела моя матушка, Царст-вие ей небесное. Она боевая была, отчаянная. Как же! С тятенькой на медведя ходила, белку одной дробиной в глаз брала. Да…

Мы снова с опаской переглянулись: как бы не увели деда в сторону его воспоми-нания. Нет, на этот раз обошлось. Помолчав, он степенно продолжал, глядя куда-то в темноту поверх уже осевшего костра:

-И вот как-то смотрю, направилась моя матушка прямёхонько к церковке. Пришлый снова ходил вкруг неё. Я, не будь плох, следом. Хоронюсь, конешно, в траве да по кус-там: увидит матушка – назад прогонит, да ишо вожжами поддаст опосля. Монах, ай кто он ни наесть заметил матушку. Остановилси, выпрямилси. Сошлись, раскланялись. Разговор повели, а я ничаво не слышу, далековато было. Пробралси поближе, прита-илси в буераке у самой паперти, слушаю об чем речь идет:

-…Пугашь, мил человек, деревню-то. Чаво ты всё ищещь, невдомёк нам?

-Беда у нас, сударушка, по всей Руси святой разлилась беда. И до вас докатилась. Вон какой Дом Божий порушили.

-Знамо, беда, да ты-то чем пособишь? Тут деньжищи большие потребны, штоб от-ладить церковку-то нашу.

-Что деньги, сударушка? Прах, суета одна! Надоумил меня Господь Бог как помочь вам. Да вот не могу сыскать метку его.

-А што за метка такая, мил человек?

-Крест серебряный, что в алтаре хранился. Он мне и нужен.

-Дык, его, чай, супостаты скрали.

-Нет, сударушка, не дался он в злые руки. Здесь он, где-то, здесь.

-А ты сам-то кто будешь? Откедова к нам пожаловал?

-Кто я? Божий человек, сударушка. А корни мои в скиту Заболотном, стоявшем на месте деревни вашей. Слыхала, быть может? Да только веток здесь живых не оста-лось. Пришел вот из дальней обители, что пожгли антихристы прошлой осенью, напос-ледок дней своих доброе дело сотворить. Такой наказ мне дан, сударушка.

-Как так «напоследок»? Ты ишо в силах, слава Богу, молодой. Тебе жить да жить.

-На всё воля Божия, сударушка. Да не о том речь ведём. Ты вот скажи-ка лучше, мир не воспротивится, ежели я поселюсь в пещерке, что на том берегу Каменки?
-Коли ты с добром пришёл, зла тебе никто не причинит. Только почто в пещору-то залезать? Страсть-то какая! Ай, домок мы тебе не сладим? Ты бы церковку заново ос-вятил, а мы пособим тебе её очистить да к службе приспособить. Вот лепота бы была!

-Хорошо ты говоришь, сударушка, только мне нет благословенья Божьего в миру служить. Я за вас в пещерке молиться буду, мне бы только метку святую найти.

-А как кликать-то тебя, Божий человек?

-Отцом Пафнутием, если душа твоя принимает…

Мы сидели, не шевелясь, не сводя глаз с деда Семёна. Умел мой дедуля расска-зывать! Речь его так и струилась чистым, зазывным родничком:

-Да… После разговора с матушкой отец Пафнутий ишо раза два-три появился у церковки и пропал. А во мне-то интерес засел: как энто в пещоре человеку жить можно? Энтих дыр смрадных вкруг Сосновки много. А та, на которую монах указал, была особ-ливая. Зевло у нее большое, метров на десять от земли, прям в отвесном сколе Кру-тенькой горы. Влезть, конечно, можно. А нашт*? У отцов наших да дедов пещоры энти не в чести были. А здесь, выходит, приспичило меня посмотреть: што да как? Собра-лись мы втроем: я, дед ваш Анютушка, Царствие небесное Ляксандру Митричу, да вот энтот самый Андрейка, што утёк от нас ноне. Да… Собрались вроде как порыбалить. Добежали до места супротив пещоры, за кустиками схоронились и ждём. Долго сидели, Андрейка уж домой засобиралси – суетной он какой-то с малолетства. Вдруг видим: монах в зевле показалси. В руках блеснуло чаво-то. Вышел он на свет Божий, повер-нулси в строну Сосновки и возложил крестное знамение. Поняли мы, што в руках-то у него крест был, то бишь, метка его святая. Постоял, посмотрел по сторонам, потом спустилси пониже к реке, сел на камень и кажись смотрит на нас скрозь кусты, глаз не отводит. А мы-то задом, задом, в самую урему залезли, и… подавай Бог ноги.

-А что же вы через речку не перешли, дед Семён? – не удержался Петька. – Ка-менка ведь мелкая.

-Дык, забоялись, Петруха. Человек незнамый, чаво у него на уме – только Богу из-вестно. Потому и не стали объявляться. А опосля жалели, конешно, я и по ноне жалею. Да… Сосновским-то монах по душе пришёлси. Не слышно, его, не видно. А утром, в полдень и на закате осенял он деревню крестным знамением – об энтом все знали, охотнички наши не раз сами видали отца Пафнутия со крестом. Бабы стали подносить ему узелки с едой да записками поминальными. Вроде как и жизнь светлее стала в де-ревне. Да… И надо же было, прослышал про нашего монаха урядник пригожинский. Прилетел в Сосновку на жеребце, согнал народ на сход и потребовал указать ему, где Божий человек хоронится. Никто не вызвался на энто. Осерчал больно урядник, грозиться начал: «Я вам покажу, как смутьянов прятать. Вы меня попомните, кержацкое
отродье!» Бросил свово коня посередь деревни, а сам-то сбежал на берег, отвязал перву попавшу лодчонку, да и уплыл на тоё сторону. Народ разошёлси по домам, все из рук валится, никакого дела нет. Солнышко уж за Крутенькую скатилось, а урядника всё нет и нет. А тут жеребец его больно волнительным сделалси. Вздыбится ни с того ни с сего, заржёт по-страшному, а опосля землю копытом роет. Не ладно дело, нет, не к добру энто. Вышли из ворот мужики, кто дома был, а подойти к жеребцу не в силах – взбесился окаянный, и всё тут. Вдруг ка-ак взбрыкнется, да и пошёл к реке намётом. Мы – за ним, почитай, всей деревней. Бегём, бегём, аж дух захватывать стало. А тут смотрим, кто попроворне-то был наперёд убегшие, назад завернули, руками машут, за голову хватаются, да орут чаво-то, что тебе оглашёны. Остановился народ, всё смеша-лось: зёв, причитания, я только и понял одно: Каменка пропала.

Тут дед Семён вскочил с места, забыв про пригревшуюся под полой его пиджака Нюську, оперся одной рукой о колено, а другой так энергично начал жестикулировать прямо под носом у нас Петькой, что мы тоже соскочили с чурбака и недоумённо уста-вились на деда.

-Не поверите, робята, пропала речка, в скалу ушла! Прям перед пещорой и прова-лилась Каменка. А батюшки! А матушки! Чаво топерь будет-от? Перепужались все до одури. Смеркаться стало. Как раз в энту пору монах выходил со крестом, а ноне нет его. Вот бед-а-а! Но в пещору залезть никто не решатся. Стоит народ гурьбой, галдит. Тут кто-то дотумкался* – сбегал в деревню за смольём. Пять-шесть человек и матушка моя родимая сладили обмотки под огонь, запалили да и пошли потихоньку к пещоре. Я да ишо кто-то из мальцов – с ними. Залезли в зевло-то пещорное, а он горемышный прям на полу там и лежит. Господи, страху-то сколько было! Но подошли, посмотрели: бездыханный отец Пафнутий наш. Батюшки, чаво делать-от? Смертобойства-то у нас сроду не было. Сосновские – народ смирный, черезвый. А тут – на тебе, покойничек. Да…

Дед снова опустился на чурбак, принакрыл пиджаком безмолвно сидевшую, как изваяние, Нюську, и продолжал:

-Ну, гурьбой-то оно вроде не так страшно, осмотрелись при смолье. В глубине преис-подней балаган стоял, энто кто-то из нашенских втихомолку сладил его монаху. Подо-шли поближе, а у балагана родник четвертей семь шириной. Журчит себе, искрится в свету. Матушка моя нагнулась к нему пониже, да как вскрикнет: «Зрите-ка православ-ные, метка-то святая где!» И указыват на родник-то. А там аккуратненько на белых ка-мешках лежит крест серебряный с Распятьем, из нашей церковки, значит. Родничок струится по нему – любо-дорого. Тут все давай водицу-то из ключа черпать пригоршями да омывать ею лицо, руки, кто и голову целиком – святая водица, слава тебе Господи. Вдруг кто-то поднял глаза на стену, из-под которой родничок выбивалси, да как подко-шенный и пал на коленки. Батюшки! На стене-то лик Пресвятой Богородицы проступать начал! Поначалу вроде как из туману: явно, но неясно. А потом всё ярче, явственней. Ну, мы, конечно, с крестным знамением на коленки попадали, кто какие молитвы знал сотворили, да тихонько, тихонько к покойничку возвернулись. Лежит, как живёхонький, только из правого височка кровь сочится помалу. Подняли его мужики, отнесли в бала-ган, накрыли тряпицей, и восвоясь домой. Господи, страху-то натерпелись – и не пере-дашь словами. В деревне никто глаз не сомкнул. А на заре народ опять собралси у пе-щоры, решали как хоронить отца Пафнутия. А чаво там решать? Сколотили домовину ладную, обмыли горемышного, уложили. Начали копать могилку прямо в пещоре, у ба-лагана. А камень. Долбили мужики по очерёдку, к вечеру одолели. Ухайдакались – мо-ченьки нету. Надо бы отпеть покойного, а где батюшку возьмёшь? И сосновского свя-щенника, и пригожинского увезли срестованных антихристы куда-то. Ну, наши взяли-отгрех на душу, да не отпетого и закопали отца Пафнутия. Правду сказать, от матуш-
ки слыхал опосля, што его всё же где-то Бог помог отпеть. А то бы страдала душа его, мучилась. Да…

Дед Семён надолго замолчал, а мы сидели, не шевелясь и каждый думал о своем. Занималась заря. Надо бы трогаться в дорогу. Первой вышла из оцепенения Нюська:

-Дед Семён, а что с урядником?

-Урядник-то? Сгинул он, окаянный, в воронке куда Каменка провалилась. Видать, сделав свое чёрное дело, сел в лодчонку да хотел возвернуться в Сосновку, тут его ка-ра Божия и настигла. А речка-то и поныне с увертом осталась. Вдоль Сосновки пробе-жит, в скалу войдёт, с версту в преисподней прячется, под Крутенькой горой, а у Приго-жина опять выныриват. Вот ведь чудо-то! А Суходол – это её старица. Здесь она и ка-тилась раньше… А ноне сухо – вот тебе и Суходол. Правду сказать, в половодье и опо-сля ливней вода в старице быват, но не долго, уходит куды-то. Да…

Предутреннюю тишину и невольное оцепенение дедовым повествованием неожи-данно нарушил Петька:

Дорогие мои! Что же мы натворили, наделали?
Опорочили всё, растерзала Отечество гнусь!
Триединая Русь! Русь Великая, Малая, Белая,
Кто тебя разделил, неделимая Русь?
Отстрадали отцы, отошли во обители лучшие.
Нам бы Веру и Мужество их в искупительный час!
А братаясь во всю с палачами безвинно замученных,
Попираем отцов-матерей, убиенных за нас.

-Это кто, Петрунь?-Нюська проворно подсела к брату, положив руку на его плечо.

Она, как и Петька любила стихи, много их знала наизусть, особенно обожала ли-рику. Православная поэзия только-только начала прорываться сквозь сети почти веко-вого запрета, имена её авторов ещё не были на слуху.

-Иеромонах Роман, Александр Матюшин. Это поэт, каких сейчас мало, – Петька оседлал любимого конька. – Он ровесник наших родителей, может, чуть моложе. В 1983 году принял монашеский постриг. Живет в скиту под Псковом. Я случайно на-ткнулся на его сборник. Силища! Вот бы кого в школьную программу включить надо:

Триединая Русь! Ты земное подобие Троицы.
И прискорбна душа за напоенный ложью народ.
Возрождайся, ликуй перезвоном воссозданной звонницы,
Триединая Русь, Православный Оплот.

-Петрунь, это здорово, это замечательно! Вернемся домой – дашь почитать?

-Конечно, дам, – Петька с улыбкой посмотрел на сестру. – Куда от тебя денешься, заноза?

Дед Семён сидел, казалось, совершенно безразличный ко всему, что уже не каса-лось всколыхнувших его память далеких событий. Но он всё видел, всё слышал и по-нимал. Я хорошо знал своего деда. Своей чисто деревенской непосредственностью, живым интересом ко всему происходящему вокруг, искренней любовью ко мне, внукам его «шабров» – Петьке и Нюське, к бабе Мани и нашим родителям, ко всем людям и всему живому он для меня был воплощением настоящего Человека, человека именно с большой буквы, чистой, неотъемлемой частичкой нашей Великой и многострадальной России.

-Хорошие стишки, Петя, умные и складные. Кто, бишь, их сочинил?

-Иеромонах Роман.

-Монах, баишь? То-то…Монах! Святая метка…

7. СОСНОВКА

Нежась в легких, прозрачных облаках, как на хорошо взбитой пуховой перине, лу-на медленно пог¬ружалась в посветлевшую пучину гор. Молодая, пахнущая земляникой и настоенной на хвое росой, заря натягивала струны очередного июньского дня.

Радовались утру петухи, улицу перехлестывали скрипы открывающихся ворот: со дворов нетерпеливо выталкивались навстречу пастуху полусонные ко¬ровы, разноголо-сая женская суета, гремя вёдрами, стекалась к колодцу. Деревня просыпалась… Почуяв дом, Буланка побежала резвее. Дед Семён, то и дело оглядываясь на нас, весело под-мигивал. Мы молчали и улыбались. Было привольно, светло.

Нравится мне Сосновка! Трудно сказать чем, но заметно отличалась она от своих соседей, где мы не раз бывали с дедом Семёном. Может быть, необычной тишиной, опрятностью и уютом, а может, редкими в наше время разливами соловьиных вечеров, или… Да это и не так важно. Просто все в округе знают, что Сосновка – это Сосновка, и ни с какой другой деревней её не сравнить.

Пологий широкий бугор, рябой от потемневших, но крепко срубленных изб с при-щуренными на солнце приветливыми глазами-оконцами; внизу – речка Каменка. Важ-ная, степенная перед деревней – как же, люди смотрят! – и звонкая, проворная, искри-стая – за поворотом. Смешно на неё глядеть, честное слово! Ну, всё равно, что дев-чонка шаловливая: крадётся, крадётся мимо стариков и… сорвалась – захохотала, помчалась во всю прыть, распустив по ветру косы прибрежного ивняка, прячась и снова выпархивая на залитые пока ещё нежарким, робким солнцем луговины. И вдруг пропа-ла у Крутенькой горы, спряталась – попробуй отыщи!

В центре дерев¬ни – колодезный «журавль». Вот тоже плод находчивости людской. Тянется, тянется вверх тонкая его шея и на тебе – обломилась, сникла. Качает ветерок голову-ведро, перебирая мерно похрустывающие позвонки старой цепочки. А вон там, чуть на от¬шибе, не тронутый многолетием осанистый, двухэтажный давно пустующий дом купца Подрядова – издалека видно. На противоположном краю деревни – церковь… Вот, пожалуй и всё, если не считать подступивших со всех сторон пышногрудых, вели-чавых гор, до пят затянутых в нарядные игольчатые кожуха.

-Дедуль, не торопи Буланку, пожалуйста. Успеем. Красота-то какая! Ань, здорово, правда? – я слегка толкнул в бок Нюську, залюбовавшуюся открывшейся нашему взору картиной.

Петька тоже молча упивался сосновской прелестью. Дед Семён протер чистой тряпицей, вынутой из-за пазухи, слезящиеся от утренней яркости глаза, вздохнул пол-ной грудью, облокотился на колени и, улыбаясь, задумался…
И как не кстати благодатную тишину вздымающегося рассвета неожиданно рас-колол грохот несущейся со стороны Суходола телеги, запряжённой статным каурым рысаком. Неслась, напрямки, по бездорожью, будто от погони спасалась.

В телеге сидели двое: дед Андрюха, известный на всю округу добряк и балагур, и Иван Макарович Карнаухов – матёрый охотник, первый человек в Сосновке по промыс-лу пушного зверя. Правил Иван Макарович. Дед Андрюха стоял на коленях, держась руками за края телеги, и что-то кричал охотнику на ухо. Мы тронулись следом.

Не доезжая до колодца, рысак Ивана Макаровича, захрапев, остановился. Дед Андрюха неуклюже скатился с телеги и, припадая на левую ногу, быстро зако¬вылял в сторону остолбеневшей толпы с коромыслами на плечах.

Карнаухов не ждал. Его рысак с места взял в карьер, и те¬лега скрылась в плотных клубах дорожной пыли. Как раз в это время дед Семён незаметно подъехал к толпе, надёжно прикрывшей его от главного действующего лица предстоящего спектакля, и заранее предвкушая принародную встречу со своим старым другом, весь напрягся, полностью превратясь в зрение и слух. Глаза его по-мальчишески загорелись, он оку-нулся в стихию не стареющей шалости.

-Пить, бабоньки, дайте скорей. Умираю, пить хочу! Душа сгорела, горло высохло, – дед Андрюха был уже у колодца.

-Чего угорел-то больно? Чай, не с покосу едешь.

-Хуже, разлюбезнейшая Варвара Фоминишна, хуже, ненаглядность ты моя…

-Давай, давай смеши народ, старый дурень. Давно не слыхали-не видали тебя, окаянного. Слова по человечески сказать не можешь – всё бы тебе кривляться да из¬гибаться. Постыдился бы на старости лет шута-то корчить. Сдыху нет на тебя, супо-стат! – Варвара Фоминична, бросив вёдра, решительно подсту¬пила к присевшему на сруб колодца супругу.

Годы не старили её. Белый платок с выбившимся из-под него серебристым локо-ном, ладно подогнанная по слегка распол¬невшей фигуре коричневая с неяркой выра-боткой кофта, пышная юбка с бесчисленным множеством складок – всё было ей к лицу. По рассказам бабы Мани, излишков в их доме никогда не было, но жили не хуже людей. А глав¬ное – мирно.

Вот и сейчас нахмуренная, с крепко сжатыми, казалось, от злобы гу¬бами, она едва сдерживала улыбку. Дед, чувствуя это, вдруг сделал ис¬пуганное лицо, дурашливо за-махал руками, запричитал:

-Угомоните старуху, бабоньки, Христом-Богом прошу вас! Порешит она меня, как есть, порешит. Кто тогда вам расскажет дело-то какое с нами в тайге стряслось? Кто, бабоньки, Фоминишна, что ли?

-Ах, ты паразит, вывернулся. Ну, доберусь я до тебя, окаянный! Все басни свои забудешь, позорник ты этакий, – а сама любила слушать старика. Нравилось ей, как дед Андрюха рассказывает. Это только перед людьми она форс держала. – Ну, давай, чего ещё придумал, не морочь голову честному народу. Нам ведь глазеть-то на тебя неколи – работы по дому невпроворот, чай праздник на носу, ай забыл, непутёвый?
Дед не спеша поднялся, отряхнул аккуратно латанные штаны, с хитре¬цой, лукаво посмотрел на собравшихся. Все нетерпеливо переминались, покачивая вёдрами, под-хихикивали.

-А дело, бабоньки, значится было так. М-да… – дед Андрюха зало¬жил руки за спину И с достоинством прошелся по пятачку, оставшемуся от окружившей его толпы. – Едем мы с Макарычем, покуриваем, судачим помаленьку. Красота вокруг, доложу вам, не-описуема. Жизнь прожил, а в тех местах бывать не доводилось. М-да… ЁЛКИ, бабоньки, страсть ка¬кой вышины, зелёные, кудрявые – загляденье. А вокруг…

-Ну, цаво, Андрюха, про красоту-то завёл? Дело давай сказывай! – мо¬лодая, креп-кая Екатерина Зуева, задиристая, норовистая выступила из толпы. – Бряхню-то твою чай тыщу раз слыхали. Загляде-енье…

Дед Андрюха одёрнул свою поношенную холщёвую рубаху, пригладил ред¬кие се-дые волосёнки на круглой, с оттопыренными ушами голове, встре¬пенулся:
-А ты помолчи, носатая. Твоё дело слухать, ежели пришла. Такой красоты тебе век не видать и во сне-то. Птицы, бабоньки, что в раю – за¬ливаются, ночь стало быть зазывают. Едем неспешно – куды торопиться? До дому всё одно не успешь, куды торо-питься?

Щуплая, низкорослая фигурка деда изображала сам покой и блаженство. Всегда ухоженная коз¬линая бородка медленно плавала в радиусе головы, а прищуренные глазки незаметно, но внимательно присматривались к собравшимся. А толпа рос¬ла и росла. Давно не было такого случая. Сердце деда сладко замирало.

-Ну, стало быть, едем мы так с Макарычем, по сторонам поглядывам, прислуши-ваемся. Глаз-то у меня, бабоньки, наметанный, охотничий, ухо – вострое. М-да…

-Эх, и балясняк же ты, Андрюха! Ха-ха-ха!

-Будет тебе, не перебивай деда!

-Вдруг огонёк впереди появился. Далеко-о, но точно, огонь. Мы – к нему. Мол, пе-
реночуем, обогреемся с добрым человеком, а поутру до де¬ревни подадимся. Едем, стало быть, едем, а он вроде как всё дальше от нас убегат.

-Андрюха, кончай басни травить, не то щас за ширинку на забор вздёрнем! – снова Екатерина.

Дружный смех всколыхнул толпу.

-Ладно, ладно, бабоньки. Слухайте, ежели хотите, не мешайте, не понукайте – не лошадь я вам. Айто осерчаю, да плюну беседу с вами вес¬ти. Была нужда стараться рассказывать, коль нетерпёж распират вас, окаянных. М-да… – Дед, хорошо разыграв обиженного, всё же продолжал. – Короче с вами говоря, доехали мы до костра глубокой ночью. Как – и сами не поняли. Места незнамые, дорога плохая, но доехали. Огонь го-рит, стало быть, а вокруг – ни души. Струхнули мы, конечно.

-Штаны-то небось, отяжелели!

-Не, Андрюха у нас храбрый! Чай не раз слыхали, как он с рогатиной на медведя ходил, х-м.

- Да не сбивайте деда, пустобрёхи. Дайте послушать!

-Штаны, бабоньки, проверить мы не успели, – Андрюху смутить трудно, – как вдруг выскочил из-за сосны на поляну он…

-Кто, Андрюха? – нижние челюсти у многих слушателей отвалились, глаза застыли.

-Какая ты бестолковая, Катька! Леший, знамо. Валяй дальше, дед!

-Верно, бабоньки, Леший то и был. Немало наслышан я о нём, а жи¬вьем, стало быть, не встречал сроду. Бог миловал. Высоченный, сухой, лохматый, мохрами какими-то увешанный. Морда большуща, злая. Глазищи – все одно, что волк глядит. Страх, да и только! – дед перевел дух. – Макарыч-то мой как стоял, так и грохнулся навзничь. А я, слава Богу, не растерялся, ружишко сорвал с плеча и… давай палить…

-В божий свет, как в копеечку! Ха-ха! – голос споткнулся о молчание толпы. Дед продол¬жал:

-Не бреши, Санька! Палю я знатно, глаз – алмаз. Но тут смазал, это верно: темно-тища, да волнение, стало быть. А он, нечистая его душа, и не вздрогнул. Подошёл ко мне вразвалку, протянул свою лапищу. Ну, думаю, засыхай мое горлышко. АН, нет! Взял ружишко, я уж и не супротивился боль¬но-то, куды там, и в огонь его. Ружишко-то. Жал-ко, страсть какая! Уж дюже оно у меня доброе было. И-эх! Спалил, стало быть, орудию, опять ко мне лезет.

-Чаго ж ты не убёг-то, Андрюха, aй ноги потерял?

-Да куды побегёшь там, глупая твоя голова! Ночь, тайга, места незнамые. И Мака-рыч к тому же бревном лежит. Жив ли нет – всё одно, не оста¬вишь. Будь, думаю, што будет. Стою, смотрю на проклятого. А он на ме¬ня зенки пялит. Такое создалось во мне, бабоньки, понятие, будто бы видел я его где-то. Истинный крест, стало быть, видел. Но где? Посмот¬рел он на меня еще, порычал и пошел в чащёбу, скрылся за елками. Так-то вот. А я скорей к Макарычу – жив ли? Растырыкал* его, привёл в здравый ум. Расска-зал, как было. А он и не помнит ничего. Сидит, глазами хлопает, да лысину свою поти-рает. Вдруг ка-ак вскочит, заорёт благим матом и – к телеге. Ежели б видели вы тогда его – со смеху померли. Больно уж он испужал¬ся, стало быть.

-А ты нет!

-Греха не таю, и я струхнул, но не на ту стать. Еле уговорил Макарыча зари дож-даться. Не то сгинули бы мы в уреме, заплутали. М-да…

Смотрю, мой дед засуетился, не терпится ему над другом подсмеяться:

-Андрейка, а Андрейка, – дед Семён встал в рост на телеге, чтобы все его виде-ли, поднял над головой найденное у костра ружьё, – вот Леший просил тебе ружо возвернуть. Айто, байт, как без ружа такому удальцу жить? На-ка, забирай, да не лукай
больше куда попало. Сгодится ишо!

Неожиданный окрик всех заставил повернуться в нашу сторону. Дед Андрюха от изумления застыл с открытым ртом. Быстро сообразив в чём дело, толпа раскололась хохотом. Смущённый охотник, не глядя на деда Семёна взял свое ружьё, закинул его на плечо и направился к своей Варваре Фоминичне, с улыбкой сокрушённо покачиваю-щей головой:

-Дай-ка пособлю, Варюха, началишься зa день-то, – дед потянулся к вёдрам с во-дой.

-Брось ты, Андрейка, людей-то ишо здесь смешить. Сама, чай в силах, донесу.

Мы с Нюськой удивлённо переглянулись.

-Да, сосновцы свои нравы не меняют, удивляться нечему. Хотя, у наших стариков устои совсем другие. А ты бы, Ань, доверила мне принародно вёдра с водой донести?

-С удовольствием!

Со смехом и ругачками слушатели деда Андрюхи стали расходиться от колодца. Мы тоже тронулись по направлению нашего дома, у высоких, под тесовой двускатной крышей ворот которого стояла баба Маня и о чём-то разговаривала с Кузьминичной – ещё не старой, но уже согнутой радикулитом соседкой.

8. ПРИЕХАЛИ!

Заслышав знакомый перестук копыт радостно тянувшей к дому Буланки, баба Ма-ня глянула в нашу строну и застыла. Кузьминична тоже обернулась на шум и приветли-во заулыбалась.

-А, родненькие вы мои! А, ребятушки мои! Приехали, слава тебе, Господи! Прие-хали! – баба Маня, раскинув руки, бросилась навстречу нам, уже успевшим спрыгнуть с телеги и тоже бегущим навстречу.

Обнялись. Расцеловались. Петька, схватив растерявшуюся старушку под мышки, приподнял её и закружил, от души хохоча на радостях.

– Петенька, да ты что, сынок! Убьёшь на старости лет! Как есть, убьешь!

Благополучно приземлившись, баба Маня оправила свой нарядный в зеленоватую клеточку сарафан, перевязала платок.

-Как я избоялась за вас, родненькие. Это ж надо такое учудить? А где он, окаян-ный, а? На двор скрылся, что ли? Сеня, ты где? Ну-ка, подь сюды!

-Вот он и я, Матрёнушка! – дед Семён в суматохе встречи как-то незаметно ока-зался сзади бабы Мани. – Иссохлась с тоски, родимая?

Слегка подоткнув в бока большими пальцами обеих рук вздрогнувшую от неожи-данности бабу Маню, дед, как нашкодивший мальчишка отбежал к Буланке, терпеливо ожившей, когда же её заведут во двор и освободят от надоевшей сбруи.
-Ну, что с ним сделать, скажите на милость, а? – бабе Мане было и радостно, и смешно, и всё-таки хотелось как-то наказать деда за пережитое волнение. Но не бабе Мане наказывать кого-то. Добрейший человек, она только и смогла выговорить деду Семену самую жёсткую по её меркам строгость:

-Эх, ты Сеня, Сеня! Вроде и в годах уже, а ведёшь себя – срам смотреть!

Дед Семён, стоя на телеге, ловко направил Буланку в распахнутые ворота. Одной рукой придерживая вожжи, другой он приподнял свой картуз, обнажив уже успевшую загореть большую лысину, обрамленную седыми остатками когда-то, наверное, моло-децкой шевелюры, и проезжая мимо нас, громко пропел:

Я любил тебя, Матрёна,
И топерь ишо люблю,
Ко Святому Воскресенью
Я те ленточку куплю!

-Ну, что за человек, а? Шалапут! И так вот всю жизнь: на людях сама сурьёзность, а дома – как дитя малое. Согрешила я с ним, ей Богу.

Баба Маня, проводив деда теплым взглядом, спохватилась:

-Давайте, давайте, мои хорошие, заходите в дом. Есть, чай, хотите? Оголодали, поди, на дедовых-то россказнях. У меня всё готово со вчерашнего, я вас ведь к вечеру ждала. Пельменей настряпала, сливочек от Синичихи принесла. Максимушка, спрыгни на ледник, тащи все мои припасы, они там клеянкой прикрыты, увидишь. А ты, Кузьми-нишна, чего стоишь? Ай, особого приглашения ждешь? Ну-ну! Не ломайся, как сдобный пряник. Радость-то у меня какая! Пировать сейчас будем. Заходи, заходи, стол посо-бишь накрыть.

Баба маня с Кузьминичной пошли в дом, Петька с увлечением помогал деду Се-мёну распрягать лошадь.

-Айда, Максик, я тебе помогу!

Мы с Нюськой наперегонки побежали в сторону дальнего навеса, где у деда Се-мёна были вырыты погреб и ледник – тоже погреб, только забитый с весны льдом с Ка-менки, прикрытым слоем соломы. Такой «морозильник» исправно служил всё лето.

Двор был обширный, ухоженный. Кроме Буланки и десятка кур старики мои уже давно не держали никакой живности – не хватало сил: возраст брал своё. Сено для лошади, с которой дед никак не мог расстаться, косили пригожинские мужики, которых отец нанимал каждое лето. А уж за порядком в конюшне, курятнике и во дворе следил сам дед Семён. Сосновский народ был чистоплотный, хозяйственный. Ни покосившего-ся забора в деревне не увидишь, ни кучки мусора у ворот.

-Не простынешь, Максик? Там ведь холодно, наверное.

От Нюськиной, чувствовалось, искренней заботы, на меня повеяло чем-то стран-ным и незнакомым, краска бросилась в лицо, и я боком, боком поскорее спустился на ледник, лишь бы Нюська не заметила моего смущения.

-Здесь не холодно, Ань, – уже снизу ответил я. – Принимай бабушкины припасы!

Наклонившейся над ямой Нюське я подал решето с пельменями, аккуратно накры-тое чистой, завязанной шнурком тряпицей, глиняный горшок, наверное, со сливками. Потом были банки с грибами, вареньем, чашка с кругляком желтого, ароматного до-машнего масла, потом что-то ещё и ещё…

-Это нам с тобой таскать в дом до самого вечера, – смеясь принимала продукты Нюська, – а есть так всё лето.

-Было бы чего таскать, тем более – есть! – тоже со смехом отвечал я, только те-перь по-настоящему ощутив голод. – Смотри, вкуснятина какая!

Выбравшись из ледника, я тщательно закрыл его тяжёлой деревянной крышкой. Нюська стояла, подбоченясь и озабоченно смотрела на батарею бабы Маниных припа-сов.

-Знаешь что, Максик, нам надо найти корзину или большую сумку. Поштучно ведь таскать не будешь.

Согласно кивнув головой, я побежал к дому, зная, что в сенях, в маленьком чула-не, у деда всегда стояли две корзины, с которыми он с бабой Маней обычно ездит за грибами.Точно, корзины были на месте.Подхватив обе,я опрометью вернулся к Нюське.
-Давай, Ань, загружаться будем.

Мы аккуратно разложили продукты по корзинам, но они оказались настолько тяжё-лыми, что ни та, ни другая Нюське был не по силам.

-Давай вместе понесём, Максик.

Удивительно, но я с удовольствием согласился, не обратив ни какого внимания на всегда немножко раздражавшее меня «Максик». Корзины быстро были доставлены в распоряжение бабы Мани.

-Вот молодцы, детки. Поди, Анютушка, покличь деда с Петенькой. Пока туды-сюды у меня и пельмешки готовы будут.

Только Нюська хотела выйти в сени, как дверь распахнулась и на пороге появи-лись дед Семен с Петькой. Радостные, возбужденные.

-Матрёна, щас сообчил телефоном Ванюшке о нашем прибытии, – дед Семён про-тянул вперед руку с мобильником, как бы в подтверждение того, что он, действительно, звонил сыну.

-И слава Богу! Хоть что-то полезное сделал, – баба Маня спокойно помешивала в большой кастрюле, стоящей на электрической плитке, закипающие пельмени.

-Дык, сбираются они приехать на праздник. Все приедут! И Василь Гаврылыч, и набольший начальник пригожинский с ними. Человек двадцать, не мене. Вот так-то вот, Матреёнушка. Гостей к нам – со всех волостей!

-Сеня, тебя послушаешь – дня не проживёшь. Ты скоро в Адрюшку-балаболку пе-рекинешься. Ей, Богу! Давай всё сызнова и по порядку. Что тебе сказал Ванюша?

-Дык, так и сказал, байт, што все приедут на Троицын День, то бишь, в воскресе-нье нонешнее. Опосля завтрашнего. Ноне ведь пятница у нас?

Баба Маня перестала помешивать пельмени.

-Ты можешь сказать толком – кто приедет?

-Дык, все и приедут. И Ванюшка с Лидой, и Крюковы приедут, – дед Семён стара-тельно загибал пальцы, – и Василь Гаврылыч, и набольший начальник из Пригожина, и… Кажись, и всё. Да…

-Так где же ты двадцать-то человек насчитал, а? Голова содовая! – баба Маня об-легчённо вздохнула и снова взялась помешивать пельмени. – Ну, наших двое, Сонюш-ка с Сергеем, да Подрядов Вася – вот тебе пять человек. Еще начальник, говоришь, ка-кой-то. Ну, шестеро. Да нас тут пятеро. Где же двадцать-то, а? – баба Маня подхватила кухонным полотенцем бушующую кастрюлю с пельменями и сняла её с плитки. – Всё, родненькие, пельмешки готовы. Бегом мыть руки – и за стол. Кузьминишна, давай, при-двигайся поближе.

Мы ждать себя не заставили. Аромат пельменей, которые я с детства до страсти люблю, соблазнительно заставленный разными закусками стол, резко обострили чув-ство голода. Как и я, Петька с Нюськой незаметно сглатывали слюну. Мы проголода-лись! Перекрестившись на образа, сели за стол дед Семён и Кузьминична. Баба Маня подала красивое, овальное блюдо с дымящимися пельменями и, тоже перекрестив-шись, заняла своё место.

-Давайте, накладывайте, пока горяченькие. Максимка, поухаживай за Анютушкой, ей далеко тянуться.

Краска снова ударила мне в лицо, но я взял Нюськину тарелку и положил в неё с десяток пельменей.

-Спасибо, – Нюська быстро взглянула на меня и сосредоточенно принялась за еду.
-Ань, может, грибочков хочешь? – предложил я уже сам.

-Грибочки потом, спасибо. Сам пельмени поешь, пока горячие. А пельмешки какие вкусные у вас, баба Маня!

-Ешьте, ешьте, на здоровье, детки. Кузьминична, чего сидишь, руки сложила? Ай, не по душе пришлись пельмешки мои? Вон Петенька молодец, сразу видно – угодила ему баба Маня. А ты, Сеня, чего глазами-то моргаешь? Ах, ты прохвост! Ну, налей свою чарку, налей, несчастье ты моё.

Дед Семён улыбнулся в бороду, проворно нырнул в шкафчик на кухне и достал от туда изящный старинный, наверное, чисто хрустальный, графинчик. Сколько я знаю, он никогда не злоупотреблял спиртным как, впрочем, и все сосновцы. Мне ни разу не при-ходилось видеть в деревне кого-то пьяным, скандалившим, сквернословящим. Не пе-реносили в Сосновке и табачного дыма. Если кто помоложе и покуривал, то только в своем дворе, на улице – никогда.
И теперь я понял, почему. Ведь монах Пафнутий сказал моей прабабке, что родо-вые корни его уходят во времена раскольничьего скита, стоявшего когда-то на месте нашей деревни. А староверы были народом строгим, не допускавшем в свой обиход ни-каких петровских нововведений. Вот и получился за минувшие века особый сорт людей, в жилах которых до сих пор течет кровь добросердечного русского человека с кержац-кой примесью. И это, наверное, хорошо. Сосновцы в меру строгие, благочестивые, уди-вительно душевные, приветливые, ласковые. Возьми моих стариков. Всё у них Матрё-нушка да Анютушка, детки да ребятушки… Гора – Крутенькая, мельница – Тепленькая. И главное, всё это настолько мило, естественно, что по другому уже и представить нельзя.

Рядом с графинчиком появился такой же изящный, весь резной стаканчик. Это де-дова мерка. Больше одного стаканчика он не выпивал. Баба Маня спиртного в рот не брала. Дед налил из графинчика тёмно-красной, видимо смородиновой, настойки соб-ственного приготовления.

-Ну, что, дорогие вы мои? – дед Семён всех обвёл своим открытым, не по стари-ковски цепким, взглядом. – Ваше здоровье! – Степенно, со вкусом выпил, аккуратно по-ставил стаканчик на стол, клюнул вилкой ровный, блестящий собственным соком ры-жик и только потом придвинул к себе тарелку с пельменями.

Надо сказать, что пельмени у бабы Мани были особенные, такие не только в мага-зине не купишь, но и при всём желании в городской квартире не налепишь. Секрет их был том, что фарш баба Маня готовила не с помощью мясорубки, а рубила его тяпкой в березовом корыте. Нарежет сначала ножом кусочки мяса, а потом их тяпкой и тюкает, тюкает пока фарш не получится. А дальше всё, как обычно. Но с рубленым фаршем пельмени всегда сочные, удивительно вкусные и сытные.

Баба Маня почти ничего не ела. Она молча, с какой-то застенчивой, как мне пока-залось, улыбкой смотрела на нас повлажневшими глазами, умиротворенно сложив на фартуке свои натруженные руки. И вдруг снова спохватилась:

-Вы никак всё? Ешьте хорошо, ешьте. Сейчас еще варево запущу.

-Да мы уж наелись, баба Маня, некуда больше, – Петька в доказательство похло-пал себя по животу. – Теперь только чаёк попивать.

-Да, чайку бы неплохо было. Я сейчас, – Нюська была уже на кухне. – Баба Маня, какой заварник брать?

-А тот вон, синий, он побольше, – баба Маня тоже поспешила на кухню.

Нюська по-хозяйски подвязала фартук, висевший на гвоздике, взяла чайник для заварки и налила в него немного кипятку из самовара. Самовар был электрический, но баба Маня его любила, как настоящий, медный, который уже давно прохудился, но за-нимал почётное место на полке в чулане.

-Умница ты моя, – баба Маня похвалила Нюську, внимательно следя за её дейст-виями, – теперь слей воду, да заварочки давай в него сыпанём… Не жалей, не жалей, сыпь побольше, чтобы покруче был. Вот так, Анютушка, вот так. Накрой его полотен-цем, пусть постоит немножко, напреет.
Баба Маня души не чаяла в Нюське. Та тоже отвечала ей искренним обожанием. После смерти своих стариков, Нюська с Петькой стали по-настоящему родными в доме деда Семёна и бабы Мани. Мне было приятно видеть их добрые отношения, и это ещё больше сближало меня с моими лучшими друзьями.

И вот самовар на столе. Не высокий, но пузатый, никелированный. Сверху, как и положено, чайник с заваркой. Нюська с бабой Маней быстро убрали со стола тарелки из-под пельменей и заменили их весёлыми, в голубой цветочек чашками с блюдцами. Наставили разного варенья, миску душистого липового мёда, печенье, крендельки в сахарной пудре, горячие бублики, конфеты… И, конечно, баба Маня торжественно при-несла и поставила прямо передо мной большой молочник, зная, что я просто умираю как люблю деревенские сливки.

За чаем разговор сам собой вернулся к сообщению деда Семёна о приезде на праздник большой компании гостей.

-Сеня, а ты ничего не напутал с гостями-то? Когда их ждать-то?

-Матрёнушка, я те пятый раз талдычу: на праздник приедут, на Троицу, – дед тща-тельно вытер большим носовым платком лицо, лысину.

-Дед Семён, и наши, значит, приедут? – Нюська выскочила из-за стола и обняла брата. – Вот здорово! Да ведь, Петрунь?

Петька недолюбливал взрывных эмоций сестры. Он вообще был человеком сдер-жанным, немножко замкнутым, на людях неразговорчивым. Кому-то незнакомому он мог показаться даже угрюмым. Но я-то знал: Петька парень что надо! И Нюська его хорошо знала, поэтому нисколько не обиделась на его обычную при посторонних холодность.
-Ну, блин, ты даёшь, заноза! Усохнуть можно!

-Нет, Петруха, на Троицу не блины пекут, а косники*, – от неожиданной реплики деда Семёна мы все трое покатились со смеху, а он сам, баба Маня и Кузьминична, не поняв толком причину нашего смеха, рассмеялись, уже глядя на нас.

9. КАНИКУЛЫ НАЧИНАЮТСЯ

Всё еще смеясь, мы поблагодарили бабу Маню за обед и выбежали в сени. Там было просторно и прохладно. Приятно пахло какой-то травой, пучками вывешенной ба-бой Маней в чулане. Нюська села на приступок около чулана, я примостился рядом.

-Прикольный у тебя дед, Макс, с ним не соскучишься, – Петька растянулся на кра-шеном полу сеней и блаженно закрыл глаза. – Жалко, не играет он на балалайке, как наш покойный дед Шурей. А какие песни выдавали они с бабушкой!

Мне сразу вспоминаются тихие летние вечера, только-только разлившиеся теп-лой лиловостью. Заботы по хозяйству позади, и баба Маня с дедом Семёном выходят к воротам на лавочку пощёлкать семечки, отдохнуть. И как по какому-то сигналу к ним начинают стекаться соседи. Дед Семён ради этого соорудил три лавочки буквой «П». И вот рассядутся старики, заведут свои бесконечные разговоры, а тут и дядя Шурей с Марфой Степановной подойдут. Нюська сразу между них примостится, пригреется и ждёт. А ждёт она песню, потому что дядя Шурей всегда брал на такие посиделки или балалайку, или гитару. Этими инструментами он владел виртуозно, ничего не скажешь!

Между прочим, Нюська тоже неплохо играет на гитаре, но при мне она стесняется. Мы как-то после уроков сидели с Петькой, болтали ни о чём, а Нюська не знала, что я у них в квартире, и запела под гитару:

Целую ночь соловей нам насвистывал,
Город молчал, и молчали дома.
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролёт нас сводили с ума…

Было здорово! Как поёт Нюська под собственный аккомпанемент я услышал впервые. Гитару эту видел, но не обращал внимания. Её никто и никогда не брал в руки. При мне, во всяком случае. А здесь такое…

-Что, круто Анютка поёт? – Петька толкнул меня в плечо, заметив, видно, моё удивление и замешательство. – Это она для тебя. Втюрилась по самые уши…

-Дурак ты, Петька! – покраснев, зашипел я на друга. – И уши у тебя холодные.
Быстро пройдя через комнату, где пела Нюська, я вышел в прихожую и стал обу-ваться.

-Максик? Ты был у нас? – Нюська отложила гитару. – Ты куда? Давай чай пить…

-В следующий раз. Пока!

Но такого раза больше не было. Я даже как-то просил Нюську спеть под гитару – отказалась. Ну, ладно, это к слову.

…А те вечера на лавочках были классные. Дед Семён выносил большущий мед-ный самовар, пыхтящий на еловых шишках. Устанавливал его на табурете, покрытым салфеткой с бабушкиной вышивкой крестом. Чай пили вприкуску с голубоватым, нако-лотым специальными щипчиками, сахаром. Потом пели, слушали игру дяди Шурея, по-том снова пили чай и снова пели – все вместе и по очереди, рассказывали разные ис-тории… И так часов до двенадцати, а то и до часу ночи. Жалко, нет теперь Нюськиных стариков, да и самовар прохудился. Куда денешься? Ничто не вечно под луной…

-Мальчики, вы тут посидите, а я помогу бабе Мани со стола прибрать, – Нюська, сверкнув пятками, скрылась за дверью в дом.

-Ты, Макс, чем намерен сегодня заняться? – Петька сладко потянулся на полу и резко сел, подперев себя сзади руками. – Мне давно охота в купеческий домок наве-даться. Странный он какой-то, таинственный. Ты как?

-А что? Можно и наведаться. Я только «за».

-Решено! Только Анютке – ни слова. А то увяжется или бабе Мани наябядничает. Тогда всё, больше туда не сунешься. Её, Макс, как-то отвлечь надо. Сообрази, у тебя получится!

-Ладно, пошли на улицу, на солнышке погреемся.
Мы вышли за ворота и сели на лавочку. День был уже в самом разгаре. На широ-кой, покрытой плотным мягким лужком улице, никого не было видно. Только чья-то се-мейка пёстрых, с огненной рыжинкой кур во главе с важным породистым петухом ста-рательно выклёвывала из травы только ей ведомую живность. К каждому дому были пригорожены большие палисадники с раскидистыми берёзами, тополями, рябинами, иногда – стройными пирамидами ёлок.

Особенностью Сосновки было совершенное отсутствие машин, что от души радо-вало, хотя и казалось странным для нашего суетного XXI века. В деревню, прикрытую Сивкиным болотом и практически непроходимой тайгой, лишь в одном месте прорезан-ной каменистым, ухабистым зимником*, путь самоходной технике был заказан. Она и не нужна была сосновцам, исстари живущим охотой, рыбалкой да своими огородами. К чему им трактора, комбайны, грузовики, какие-то там сеялки-веялки? У них есть лошад-ки, пусть не у всех, но для артельной работы на сенокосе или для поездки на пригожин-ский базар** вполне хватает. Вот если действительно в Сосновку настоящую дорогу проложат, тогда многие к своим старикам будут приезжать на машинах. А кто помоложе из местных, так и свою технику для удобства заведут. Время всё равно возьмёт своё… Жалко, первозданья тогда здесь уже не будет.

-Петруня, Максик, вы где? – звонкий Нюськин голос из сеней радостно вклинился в наше молчание. Мы переглянулись.

-Про купца – ни слова, – Петька прижал палец к губам. – Потом перетрём… Тьфу ты, опять вылетело!

Я не успел ничего ответить, как тяжёлые ворота приоткрылись, выпустив на улицу уже успевшую переодеться Нюську.

-А, вот вы где! Мы с бабой Маней управились. Теперь вечером тестечко поставим на косники и будем готовиться к встрече наших. Дед Семён прилег отдохнуть, а Кузь-минична домой собирается. Айда, пройдемся и мы куда-нибудь. Я так соскучилась по деревне, так соскучилась!

-Ань, ты никогда не считала, сколько слов в минуту можешь выпалить? Сядь вот, посиди с нами, – Петька подвинулся к краю лавочки, освободив место между нами.

Нюська с удовольствие, как мне показалось, села и даже чуть ближе ко мне, чем к Петьке. Но повернувшись к брату, снова затараторила:

-Ну, не тянуть же кота за хвост, Петрунь. Я так не могу. У нас, по-моему, вообще
никто не тянет б-е-э, м-е-э… Это же мученье, а не разговор. Нет, я так не умею. Нет, нет!

Мы ещё поговорили о том, о сём, вспомнили деда Семёна с его «дык», посмея-лись над всякой несуразицей, какой ещё много вокруг. Нюська снова предложила про-гуляться по деревне и мы с Петькой охотно её поддержали.

-А давайте посмотрим купеческий дом, интересно же! Мы даже близко никогда к нему не подходили, – Нюська как будто прочитала наши мысли.

Оставлять её не посвящённой в наши планы уже не имело смысла. Теперь от неё всё равно не оторваться. Да и зачем? Что, она помешает кому-то? Я снова поймал себя на мысли, что присутствие Нюськи настойчиво становится для меня желательным. Или – желанным? Ну, ладно, это к слову.

Предупредив бабу Маню, что пойдём погуляем по деревне, мы отправились по на-правлению к купеческому дому.

10. КУПЕЧЕСКИЙ ДОМ

Дом купца Подрядова большой, двухэтажный, рубленный из толстой смоляной сосны. Второй век стоит – и хотя бы что ему! Время выкрасило его чернотой, не повре-див при этом белила на оконных рамах. Ни углом нигде не просел, ни одно стекло в больших, украшенных резными наличниками окнах не треснуло. Крыша – как будто вчера крыта, её сероватая матовая оцинковка с годами, кажется, стала ещё прочнее, ещё неприступнее для непогоды. Огромный двор с многочисленными хозяйственными постройками, назначение которых не всякому сегодня и понять, был когда-то обнесён мощным частоколом большей частью сохранившимся в неплохом состоянии. Дом не был заколочен, как это делается в деревнях обычно. Но никто и никогда к нему не под-ходил, не говоря уже о том, чтобы заглянуть во внутрь. Даже внук купца, Василий Гав-рилович, приезжая в прошлом году со строителями на реставрацию дедовой церкви, не подходил к дому, останавливаясь у наших стариков. Оберегала купеческое гнездо ка-кая-то неведомая сила, что придавало дому особую таинственность. А чтобы кто посе-лился в нём – об этом сосновцы даже думать боялись. И разобрать его хотя бы на дрова ни у кого рука не понималась. Так и стоит он памятью о далеком прошлом.

По словам деда Семёна, дом пустовал с конца тридцатых годов. И он сам, и баба Маня часто и вдохновенно рассказывали об этом, всякий раз внося дополнительные подробности. Суть истории сводилась к тому, что Михаил Федорович Подрядов неожи-данно пропал сразу после надругательства над деревенской церковью, выстроенной на его пожертвования, и которая была для купца предметом не столько гордости, сколько душевного утешения. Никто не знал, куда он исчез. Жена его с сыном Гаврюш-кой на руках поубивалась, поубивалась в горе, да через год-два в зим и уехала к своим родственникам то ли в Оренбургские, то ли в Сальские степи. Ни распоряжения никако-го насчёт дома не оставила, ни квартироваться в нём никого не благословила. И с со-бой ничего не взяла, только сундучок маленький в розвальни поставила да тулуп мед-вежий застелила. Проводили её честь по чести, но в дом никто зайти не осмелился – добро чужое, в прок без благословения не пойдёт.

Через какое-то время дед Андрюха распустил по деревни слух, будто бы в купече-ском доме по ночам кто-то ходит со свечой: то на чердаке слуховое окно озарится, то на первом этаже окошко засветится. Проверить деда желающих не нашлось, а самому ему веры в деревне давно не было: напридумывает небылиц – и глазом не моргнёт. Но шептаться – шептались долго. И забыли…

Первым к воротам подошёл Петька. Надавив на медную, полностью окислившую-ся на воздухе массивную ручку, он подтолкнул малую створку, которая со скрипом, но довольно легко поддалась. Оглянулись по сторонам – никого. Быстро юркнули в от-крывшиеся ворота и осторожно прикрыли створку. Нюська взяла меня за руку, я не про-тивился.

Двор был обширный, похоже, мощённый каменными плитами, скрытыми под сло-ем десятилетиями нагнивающей травы, которая и сейчас беспредельно властвовала кругом. Метрах в двадцати от ворот из травы выступал почти полностью сгнивший при-ступок перед невысокой массивной дверью, ведущей в нижний этаж. Ручки на двери не было, как и никаких признаков запора.

-Может, она не заперта? – предположил Петька и толкнул дверь плечом. Беспо-лезно.

-А давайте вот так, только все вместе, – я начал размеренными толчками пытаться сдвинуть дверь с мёртвой точки. Петька с сестрой добросовестно помогали мне.

-Всё, я больше не могу, – первой сдалась Нюська, с жалостью рассматривая свои покрасневшие от натуги ладони.

-Давайте отдохнём, – предложил я и уселся на траву перед приступком.

Петька тоже сел, а Нюська крадучись, на цыпочках, пошла обследовать дом с дру-
гой стороны. Тишина, вообще присущая Сосновке, здесь казалась какой-то необыкно-венной, давящей. А неожиданно возникший на её фоне лёгкий скрежет заставил нас вскочить и невольно оглядеться вокруг. Всё ясно: растревоженные нашими толчками старые кованые петли сработали, дверь приоткрылась наружу. Кромешная тьма, про-битая лишь столбом света, впущенного открывшейся дверью, не располагала к сопри-косновению с ней. В нерешительности мы с Петькой стояли на пороге и думали, что предпринять дальше. И даже не заметили вернувшейся из разведки Нюськи.

-Открыли? Вот здорово! А чего же тогда стоим? – Нюська подошла поближе и тоже остановилась в замешательстве. – Темнотища-то какая! Слушайте, там наверняка есть ещё дверь. Ведь вон – четыре окна и ничем не заставлены. Значит, светло должно быть.

Действительно, в первом, каменном, этаже дома играли на солнце стекла четырех больших окон, защищённых снаружи легкими узорчатыми решётками. Здесь купец дер-жал богатую лавку, за товаром в которую приезжали со всей округи. Вход в лавку с ули-цы был закрыт обитой железом дверью, на которой висел огромный чёрный замок. Гус-тая поросль ивняка, вплотную подступившего к дому, скрывала её от мимолетного взгляда. Потому и нам она не бросилась в глаза.

-Мальчики, я предлагаю эту дверь пока закрыть. Сюда надо с фонарём придти, а так только время зря потратим. В дом есть ещё один вход, айда, посмотрим.

Мы с Петькой не без сожаления плотно закрыли с таким трудом оживлённую дверь, и с вновь вспыхнувшим любопытством пошли за Нюськой.

С противоположной стороны дома, к которой когда-то был, видимо, хороший подъезд, высилось крыльцо с пологой лестницей до второго этажа. Двускатная крыша над крыльцом уверенно поддерживалась резными столбами, между которыми всё ещё красовался легкий ажур потемневших дощечек ограждения. Поверх них шли удобные для руки перила. Некоторые из дощечек сгнили, другие покосились, но в целом крыльцо смотрелось достаточно впечатляюще. Ступени лестницы, защищенные от непогоды, хорошо сохранились и по ним мы без труда поднялись на площадку перед входной дверью. Она со вкусом была сработана старинными мастерами и, не смотря на явную прочность, не казалась такой массивной, как только что побежденная нами дверь в первый этаж.

Толстое, покрытое шершавым черно-зелёным налётом кольцо, крепилось в нозд-рях тоже окисливовшегося барельефа большой бычьей головы с кудрявой чёлкой на лбу. Дверь не открывалась, хотя видимого запора не было. Петька потрогал кольцо, подёргал, попытался повернуть – бесполезно.

-А если взять быка за рога? – подсказала Нюська, лукаво улыбнувшись.

Петька взял, и на удивление, без особых усилий повернул «голову» в противопо-ложную от притвора строну. Дверь открылась, впустив нас в небольшую комнатку, что-то вроде сеней. Окно, выходящее во двор, пропускало достаточно света, чтобы можно было оглядеться вокруг. Стены были отштукатурены и выбелены. Местами штукатурка отвалилась, наверное, от сырости, засыпав выкрашенный желтой краской пол глиной с соломой.

На небольшом столике в углу стояла керосиновая лампа без стекла. Над столиком висела большая связка ключей, как будто специально оставленная на самом видном месте. Я аккуратно снял её с гвоздя, сильно потряс, чтобы с ключей слетела лишняя ржавчина и окись. Бросил связку на стол. Мы стали внимательно рассматривать наход-ку. Ключи были почти одинакового размера, только некоторые стальные, а некоторые из меди или латуни. Бородки ключей поразили нас своей замысловатостью.

-Умели же делать раньше! И ведь всё вручную. Ни одного похожего! – Петька внимательно присматривался к ключам, не переставая восхищаться тонкостью работы старых слесарей. – Двенадцать штук! Не хило!

-По-моему, кто-то специально повесил эту связку на видное место, чтобы нашед-ший её мог открыть любую дверь в доме, – нетерпеливо затараторила Нюська. – Давай-те попробуем! Чего время тянуть?

-Конечно, попробуем. Вот с этой двери и начнём, – я подошел к двери, обитой чер-ной, нетронутой временем кожей, которая вела, скорее всего, уже непосредственно в жилые помещения. – Какой же ключ подойдет? Интересно!

-Дай, я попробую! – Петька взял у меня связку и, нагнувшись к замочной скважине, долго заглядывал в неё.

-Петрунь, ты кого там увидел? – Нюська подошла к брату, слегка оттолкнула его и тоже заглянула в замочную скважину. – Надо пробовать каждый ключ, да и всё.

Нюська отошла в сторону, и Петька приступил к работе. Мы в напряжении ждали. Первый ключ не подошёл. Второй, третий, пятый… Наконец, в замке что-то щёлкнуло, Петька повернул ключ, ещё повернул и… Дверь, как подпружиненная отскочила от притвора сантиметров на двадцать. Скрипнув, остановилась. Я потянул её за ручку – легко подалась, полностью открывшись. Петька смело вошел первым и сразу же зама-хал руками, закрутился волчком, пулей выскочив наружу.

-Ты, что, Петруня? Что такое? – Нюська испуганно бросилась к брату.
Вид Петьки был удручающий: с ног до головы его опутывала плотная серая паути-на. Представив, как моему другу это неприятно, я стал поспешно счищать с него тягу-чее покрывало десятилетий. Нюська усердно помогала мне. Петька чуть не плакал.

-Петь, ну, что ты хотел? – успокаивал я его. – Столько лет дом стоит закрытый. В нём пауки, наверное, только и живут. Не догадались, а то бы палки надо было взять с собой, или еще лучше метлу.

-Да где же их взять? – Нюська вопросительно посмотрела на меня, продолжая чистить Петькину рубашку.

-Пойду-ка посмотрю. Неужели ничего не найдётся? – я быстро сбежал по ступень-кам крыльца во двор и внимательно огляделся.

Справа, под широким полуобвалившимся навесом, лежа куча какого-то мусора. Я подошёл к ней, пнул ногой, но ничего подходящего не обнаружил. Заглянув в открытую дверь то ли сарая, то ли конюшни – не понял, зато на полу, в пучке света от маленького оконца, увидел толстую метлу, насаженную на длинный черенок. Наученный Петьки-ным опытом, я не сразу полез за ней, а сначала пошарил перед собой рукой. Паутины в сарае не было. Видимо, сквозняк, вольно гуляющий по нему, не давал паукам сосредо-точиться на своей работе. Вот и отлично, подумал я, и без опаски пролез во внутрь ку-печеского сооружения. Задерживаться там особого желания у меня не возникло, а по-тому, схватив желанный предмет, я поспешил наружу.

Вдохнув полной грудью свежий воздух, я осмотрел своё обретение. Да, это была самая настоящая метла из толстого пучка каких-то прочных веток. Черен был гладкий, хорошо обработанный. Но нам ведь надо три «махала» как назвал я будущий инстру-мент. Не долго думая, я снял потерявшую прочность перевязь и разделил метлу на три пучка. Довольный, быстро возвратился к своим друзьям. Петька, освобождённый с по-мощью сестры от паутины, уже готов был продолжить обследование дома. Нюська то-же, выйдя на крыльцо, с нетерпением ждала моего возвращения.

-Вот, будем прометать себе проходы! – торжественно объявил я, и выдал Нюське
с Петькой по пучку прутьев.

-Годится! Хорошее «махало», – Петька со смехом взял прутья и покрутил ими пе-ред собой. – Сразу бы так!

Мы снова пошли на приступ жилья купчины. Теперь в дом первым вошёл я. Осто-рожно наматывая на «махало» плотную, грязную паутину, я взял направление на одно из окон, через которое с трудом пробивались солнечные лучи.

-Хорошо, что сегодня ясный день, – не обращаясь ни к кому, проговорила Нюська, – а то бы здесь совсем неприятно было.

Звуки человеческого голоса вдохнули жизнь в омертвевший от безлюдия огром-ный дом Подрядовых. Странно, но в заросшей паутиной и пылью комнате, похожей на прихожую, не чувствовалось запаха сырости, затхлости. Дойдя друг за другом до окна, мы выстроились в ряд и быстро пересекли комнату в противоположном направлении, держа пучки прутьев впереди себя, как щиты. Поборов брезгливость, очистили свои «махала» от осевшей на них паутины, и повторили атаку на неё. Довольные результа-том, мы сделали несколько таких проходов. Остатки продукции трудолюбивых пауков остались только в углах, но они нам уже не были помехой.

Мы вышли на крыльцо, подышать свежим воздухом.

-Макс, может не стоит продолжать? Теперь у нас есть ключи, если что – в любое время можно продолжить экскурсию по этим хоромам, – Петька явно утратил интерес к разведывательной деятельности на территории купеческого поместья.

-Ты что, Петруня?! – Нюська даже подпрыгнула от возмущения. – Ведь только на-чали, неужели не интересно? И ты, Максик, туда же?

Мне, конечно, очень хотелось посмотреть остальные комнаты – вдруг там оста-лось что-то такое… Ну, тако-ое… Смущала только непролазная паутина. Б-р-р-р… Но Нюську я поддержал:

-Действительно, Петьк, давай откроем остальные двери. Посмотрим, как жили стародавние предприниматели. Ты у нас теперь главный ключник, – польстил я другу для настроения, – без тебя уже не обойтись.

-Ладно, пошли. Думаете, мне не интересно. Паутина эта…

Мы вернулись в обработанную нами прихожую. Из неё вели четыре запертые на внутренние замки двери: одна была высокая, двустворчатая, украшенная изящными золочеными рамками из багета на белом фоне – прямо, две других, на вид обычных, тоже выкрашенных белой, хорошо сохранившейся краской, располагались справа, а четвертая закрывала вход в какое-то помещение, отгороженное уже в самой прихожей.
Петька подошел к главной, двустворчатой двери. Ключ подобрался быстро, он вы-делялся в связке сложностью бородки и толщиной стержня, изготовленного, скорее всего, из латуни. Петька, взявшись обеими руками за ажурные ручки, торжественно распахнул створки:

-Милости прошу, господа!

Без сомнения, мы вошли в гостиную купца Подрядова. Комната, к нашей общей радости, не была сплошь заткана паутиной, как прихожая. Во всяком случае, передви-гаться по ней можно было без опасения быть облепленным грязным живым полотном. Окнами гостиная выходила на деревню и в сторону леса, вдоль которого тянулась про-сёлочная дорога в соседнее село Стожары. Это, по словам деда Семёна, километров двадцать пять – тридцать от Сосновки. Высокий потолок, стены, оклеенные красивыми, почти не выцветшими, только местами отвалившимися, обоями. Пол, плотно сбитый из широких, выкрашенных досок, без малейшего скрипа оставлял на своей пыльной по-верхности наши следы, подтверждая свою надёжность и развеивая Нюськины опасения нечаянно провалиться вниз. Половина одной стены была облицована изразцами с лег-ким голубым орнаментом. Видимо, это был бок огромной печи, топка которой находи-лась в другой комнате.

Мы разбрелись по гостиной, молча рассматривая её наполнение. Удивительно, но
все предметы купеческого обихода стояли на своих, когда-то им отведённых, местах. Складывалось впечатление, что хозяева и не предполагали покидать дом, а просто не надолго вышли из него, но больше уже не вернулись.
В центре комнаты – огромный овальный стол, покрытый искусно вывязанной чер-ными нитками и расшитой красной с зеленым шерстью скатертью. К столу аккуратно придвинуты массивные стулья с высокими спинками, украшенными резьбой. По сере-дине стола – пятисвечный, наверняка серебряный, канделябр с недогоревшими свеча-ми. Вдоль печной стены – обитый коричневой потрескавшейся кожей диван. По обе стороны от него – широкие пуфики. В углу, около окна, могучий, тёмной резной отделки буфет. За его стеклянными дверками видно было ряды различной посуды. В углу на-против, по правилам симметрии, громоздился высокий комод. Тоже тёмный и тоже рез-ной. На нём стояла в рамке под стеклом фотография какого-то представительного, средних лет бородача.

-Аня, Петька, смотрите: это случайно, не Михаил Федорович?, – я сдул пыль со стекла рамки и показал фотографию друзьям.

-А давайте вынем её, – как всегда сходу предложила Нюська, – может на обороте надпись какая есть.

Я быстро отогнул крепёжные пластинки и вытряхнул фотографию вместе со стек-лом себе на руку. Убрав толстую картонную подложку, мы увидели на обороте фото-графии яркую витиеватую, вполне разборчивую надпись: «Его степенству, дражайшему Михаилу Федоровичу, второй гильдии купцу и кавалеру от друга его Грязнова Тимофея Николаевича на добрую память. Март месяц, 1915 год.»

-Значит, Подрядов был купцом второй гильдии и кавалером какой-то награды, – резюмировал Петька, крутя в руках фотографию. – Хорошо бы посмотреть на самого Михаила Федоровича.

-Конечно, хорошо бы, – поддержал я Петьку. – Только где взять его фотографию?
-А я знаю! А я знаю! – Нюська крутнулась на одной ноге, подняв тучу пыли, и за-хлопала в ладоши.

-Анютка, уши оборву, не пыли! – Петька для пущей важности замахнулся на сестру фотографией незнакомого купчины. – Чего ты придумала, заноза? Давай, выкладывай!
-А вот и не скажу, а вот и не скажу! Вы меня обижаете, вот и не скажу! –Нюська от-бежала на середину комнаты, к столу, и сделала нам свой любимый «нос».

Петька, бросив фотографию на комод, одним прыжком оказался рядом с сестрой, схватил Нюську за руку и притянул к себе.

-Ну, всё, держись! «Слива» или купец? Считаю до трех. Раз… Два… Два с полови-ной…

-Петюньчик, не надо «сливу»! Я же пошутила. Отпусти…

-А скажешь? – Петька отпустил сестру.

Нюська взяла нас за руки и потянула в сторону печной стены. Ничего не понимая, мы невольно пошли за ней. Остановившись перед диваном, она отпустила наши руки и картинно выбросила вверх свою. Посмотрев в её направлении, мы ахнули. Над дива-ном висели два средней величины портрета в светлых рамах, написанные маслом. На одном был изображен уже пожилой мужчина с большой лобовой залысиной и оклади-стой в проседь бородой. Василькового цвета сюртук украшала серебряная медаль. Другая медаль, уже золотая, величественно поддерживалась на груди алой лентой, на-детой на шею. Взгляд серых глаз был строгий, но спокойный, не угнетающий.

На портрете рядом красовалась в пол-оборота моложавая женщина с высокой причёской и яркими, сдерживающими легкую улыбку, губами. Белое воздушное платье, добрые, с кокетливым прищуром глаза, добавляли портрету свежести и привлекатель-ности. Мало что понимая в живописи, я всё-таки с удовольствием всматривался в эти незнакомые лица, безусловно, мужа и жены.

-Как мы их сразу не заметили! – сокрушался Петька, тоже явно любуясь портрета-ми. – И от тебя иногда бывает польза, – съязвил Петька, повернувшись в сторону сест-ры.

Нюська промолчала. Я, незаметно улыбнувшись, тоже не стал вступать в разго-вор. Молчание прервала Нюська подчёркнуто обратившись именно ко мне:

-Максик, ведь это и есть, наверное, купец с купчихой? Да, ведь? Раньше в домах всегда висели портреты мужа и жены, детей, предков. Точно, это и есть Михаил Федо-рович Подрядов – купец второй гильдии и кавалер. А рядом – его жена…

-Только не похожая на купчиху, – Петька так и норовил чем-нибудь подковырнуть Нюську. – Купчиха должна быть толстой и рябой, в чудодейном наряде. А здесь – прямо придворная дама!

-Много ты понимаешь! – не поворачивая к брату головы, Нюська ещё раз внима-тельно посмотрела на портрет. – Настоящая женщина, независимо от сословия и дос-татка, всегда сумеет подать себя с лучшей стороны. Госпожа Подрядова, кстати, мы не знаем её имени-отчества, умела это делать. И молодец! Понял, умник? – Нюська не-ожиданно и так сильно толкнула Петьку своим плечом, что тот не удержался на ногах и со всей высоты своего немалого роста рухнул диван.

Столб пыли на минуту скрыл его из виду. Нюська звонко, от души захохотав, пре-дусмотрительно спряталась за меня.

-Ну, ты сегодня у меня схлопочешь! – Петька, серый от пыли, вскочил с дивана и бросился ко мне. Нюська, схватив меня сзади за локти, начала, всё так же смеясь, кру-жить вокруг не на шутку рассерженного брата, прикрываясь мной, как щитом.

-Петюня, не сердись, я больше не буду. Петю-юнчик, ты же у нас добрый мальчик, ты хороший мальчик, – а сама так и кружила, так и кружила меня.

Я почувствовал, что скоро и сам грохнусь на этот злополучный диван.

-Ань, хватит дурить, – я попытался освободить свои руки, но Нюська ещё крепче вцепилась в меня. Правда, кружиться перестала.

-Петюнчик, ты меня уже простил? Простил ведь, да? – ласково, но с явно притвор-ным заискиванием, спросила она брата, продолжая прятаться за меня.

-Да что с тебя взять, заноза! – Петька сам уже был готов рассмеяться, но выдер-живал характер. – Давайте, лучше, делом займёмся.

-Давайте, давайте! – Нюська выскочила из-за меня и поцеловала Петьку в щёку.

-Вот ещё!

Петька вытер рукой щёку и погрозил кулаком Нюське. Та снова сделала брату «нос» и инцидент был исчерпан. Не сговариваясь, мы быстро вышли из гостиной на крыльцо.

-Вы как хотите, а я на сегодня – пас, – Петька решительно рубанул рукой воздух, посвежевший от появившихся на пока ещё чистом небе облаков. – Завтра можно будет снова придти. Ты как, Макс?

-Я согласен.

-А ты, заноза?

-И я не против. Действительно, всё сразу узнаем, потом не интересно будет. Да ведь, Максик? Только бабе Мане с дедом Семёном вы не говорите, где были. Ладно?
-Тогда подождите меня здесь, я пойду закрою входную дверь. Или не закрывать? – Петька вопросительно посмотрел на меня.

-Лучше на всякий случай закрыть.

-Закрыть, закрыть надо! И ключи взять с собой или спрятать где-нибудь. Айда, Петрунь, я тебе помогу, – Нюська взяла брата под руку и они пошли в дом.

Спустившись с крыльца, я не спеша прошелся по двору. Хозяйственные постройки меня особенно не привлекали, а вот первая, с трудом поддавшаяся нам дверь, так и манила таинственностью закрытой ею темноты. Я остановился перед ней в нереши-тельности. И любопытство побороло осторожность!

Не дожидаясь друзей, я резким толчком заставил дверь отрыться и вошёл в раз-
бавленную уличным светом темноту. Оказалось, не так уж здесь и темно. Во всяком случае, я сразу различил ещё одну дверь, закрытую на висячий замок. Пройдя по кори-дору дальше, я едва не свалился в какое-то углубление. Присмотревшись, понял, что это был спуск на три широкие каменные ступени. Вытянув впёред руки, мелкими шаж-ками я, как слепой, осторожно одолел их и неожиданно снова наткнулся на дверь. На ощупь она была деревянная, с вбитой наискось скобой. Потянул за скобу на себя – ни с места, толкнул плечом – тот же результат…

-Максик, ты где? – донесшийся со двора голос Нюськи заставил меня прервать опыты с дверью.

-Здесь я! Сейчас выйду!

Выбравшись на свет, я прикрыл лицо ладонью. Набежавшее в это время на солн-це плотное облако помогло глазам быстро адаптироваться после подвальной темноты. Нюська подскочила ко мне и заботливо стряхнула с рукава моей рубашки какую-то грязь.

-Ну, что ты там видел, Максик? Расскажи! Расскажи!
-Там ещё две двери. Одна заперта на пудовый замок, она ведёт, по-моему, в лавку или ещё куда. А вторая – я не понял. Запора, вроде, нет, но открыть я её не смог. Да темно же ещё, ничего толком не поймешь.

-Ну и ладно, завтра придем с фонарем и посмотрим. Пошли домой, дождик соби-рается, – Петька поднял голову к небу. – Точно, дождик будет! Во-он какая туча лезет.

Мы с Нюськой тоже задрали головы. Действительно, из-за Крутенькой горы выпол-зала огромная сизая туча. Бегущие перед ней облака периодически скрывали солнце, предупреждая о приближении своей хозяйки. Мы быстро закрыли дверь в первый этаж и вышли за ворота. Нюська побежала вперед, а мы с Петькой, обмениваясь впечатле-ниями от увиденного сегодня, не спеша стали спускаться с пригорка, на котором стоял купеческий дом.

Вдруг ослепительный хлыст молнии рассёк чернеющее небо. И в этой вспышке я впервые обратил внимание на деревенскую Троицкую церковь. После реставрации я её ещё не видел, а раньше это поруганное вандалами-большевиками святое место вызы-вало во мне только чувство досады, жалости и обиды. Обиды, прежде всего, за наших стариков. Иконки, развешенные по красным углам деревенских домов и домишек, да медные крестики на груди – вот и всё, что осталось им в утешение. Но вот он настал, момент истины!

Молния снова полоснула небо, и гром заворочался уже совсем близко. Я стоял, как заворожённый, и не мог отвести глаз от церкви.

-Макс, ты чего? Сейчас ливанет, пошли быстрее.

Петька, остановившись, недоумённо смотрел на меня, потом тоже перевёл взгляд на церковь. Белая, на фоне грозового неба кажущаяся прозрачной и невесомой, она возвышалась на другом конце деревни. И как это её можно было не заметить раньше!?
-Красота! Да, Макс? – Петька тоже залюбовался на церковь.

Голубой купол высокой, стройной колокольни вырывал гордо стоящим на нём зо-лочённым крестом большие, косматые куски из наплывающей тучи, не пуская её в де-ревню. Но разве удержать такую громаду! Очередной сполох молнии и сухой, оглуши-тельный треск грома прорвали серую подстилку тучи. Ливневая стена накрыла нас сра-зу, не дав опомниться.

Нюськи уже не было видно. Панически боясь грозы, она успела, наверняка, добе-жать до дома и спрятаться где-нибудь в укромном уголке под боком у бабы Мани. Мы с Петькой тоже прибавили шагу, но нам спасаться от дождя уже не было смысла. Теплые струи ливня приятно освежали, а гром с молнией добавляли в нашу кровь адреналина.
-Хорошо! Всю купеческую пыль вымоет, – Петька, похлопывая себя по бокам и груди, высоко поднимал ноги и смешно щурил заливаемые дождем глаза. – Эх, в баньку бы сейчас! Балдёж!

-А что, возьмём да затопим. Только воды натаскать надо будет.

-Натаскаем! Что за проблема?

Дождь как неожиданно начался, так и кончился. Туча ушла в сторону от Сосновки, освободив уже скатывающееся на покой, но ещё яркое задиристое солнце.

11. СИНИЙ КАМЕНЬ

Баба Маня встретила нас в сенях.

-А батюшки мои! Где это вас носило? Ай, не видали, туча-то какая? Господи, ски-дайте скорей мокрое, простынете ещё! Я сейчас принесу вам переодёвку. Вон Анютуш-ка, молодец. Давно дома – и чистая, и сухая. А вы? Ах, ты Господи!

Баба Маня торопливо скрылась в доме, а мы с Петькой быстро сняли мокрые ру-башки и штаны, бросив их на стоящую у стены лавку, и чтобы согреться, начали со смехом толкать друг друга, скользя голыми мокрыми подошвами по гладкому полу, па-дая и снова вскакивая.

-Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Два промокших петуха! – мы и не заметили, когда в сенях поя-вилась Нюська. – Вот забирайте свое обмундирование, бездельники.

Нюська протянула нам чистые рубашки и шорты, переданные бабой Маней. Сама в лёгком коротеньком платье, с аккуратно прихваченными сбоку заколкой волосами, она насмешливо смотрела на нас, хотя, по-моему, не прочь была принять самое актив-ное участие в нашей свалке.

Усилием воли я перевёл взгляд с Нюськи на одежду и, быстро взяв свою рубашку, с удовольствием надел. Петька последовал моему примеру. Следом за рубашками мы натянули шорты и, подхватив не успевшую опомниться Нюську с двух сторон под руки, повлекли её в дом.

-Вот прохвосты, вот прохвосты! – баба Маня всплеснула руками. – Отпустите де-воньку-то, чай больно ей.

Но Нюська не сопротивлялась. Дрыгая ногами, когда мы её приподнимали для очередного шага, она только заливисто хохотала. Мы поставили её перед бабой Маней и прошмыгнули в заднюю комнату – «залу», по определению наших стариков.

-Слышь, Макс, а может, сегодня уж не связываться с баней? Завтра всё равно её топить будут к приезду гостей, завтра и попаримся. Я, честно говоря, устал.

-Давай не будем. Мне тоже шевелиться не охота. Да и дождичек нас обмыл на со-весть. Давай не будем!

Я подошёл к телевизору и включил его. В это время в комнате появилась Нюська.
-А что сегодня по телику, мальчики? Жалко, программы нет. Ты пощёлкай, Максик, вдруг повезёт, – Нюська уютно уселась на стуле, застеленном чем-то мягким, и сосре-доточенно стала ждать, чего я «нащёлкаю».

-Вот, хороший фильм начинается. Будешь смотреть? – я вопросительно повернул голову в Нюськину сторону.

-Буду! Буду! Петруня, а ты будешь? Максик, а ты?

Петька многозначительно промолчал, я тоже ничего не ответил, отошёл к дивану, стоящему напротив телевизора, и сел в свой любимый угол, закинув ногу на ногу. Мне хотелось просто посидеть, отдохнуть. Нюська с достоинством отвела от меня свои смешливые глаза, потом вскочила со стула, подбежала к дверному проему переборки и выглянула в переднюю.

-Баба Маня, баба Маня! Сейчас кино будет, про любовь. Хотите посмотреть?

А мне вдруг нестерпимо захотелось пить. У моих стариков, я знал, летом всегда был вкусный, ядреный квас, который баба Маня готовила по какому-то особому старин-ному рецепту. Ковырнув Нюську указательным пальцем в бок, я молча освободил себе проход. Пузатая дубовая кадушечка с квасом стояла у окна. Зачерпнув ковшом аппе-титно пузырящуюся коричневую жидкость, я наполнил ею большой фарфоровый бокал, из которого обычно пил чай, и залпом его осушил.

Баба Маня на обеденно-кухонном столе готовила тесто для праздничных косников.
-Анютушка, да какая там любовь? Опять убивать друг дружку будут, ай ещё чего непо-требное казать. Про любовь, доченька, не говорят, она в сердце жить должна. – Баба Маня стряхнула муку с рук, вытерла их о полотенце. – Иди, посиди, лучше со мной,
пособишь чем ни на есть. Айто, смотри картину, смотри. Набалясничаемся ещё, успеем.

Нюська, кажется, только этого и ждала. Пропустив меня обратно в «залу», она, всё с теми же смешинками в глазах, сделала нам с Петькой ручкой, и без сожаления скры-лась за переборкой. Петька пододвинул к себе освободившийся стул и, уложив на него свои длинные ноги, поудобнее устроился на диване. Я занял своё прежнее место. На экране телевизора шли титры не раз уже виденного, но всё равно интересного фильма «Москва слезам не верит».

Деда Семёна дома не было, он ушёл куда-то по своим делам. Мерно тикали ходи-ки с прыгающими кошачьими глазами на циферблате. Шёл девятый час вечера. В от-крытое окно улица дышала запахами близкой тайги и парным молоком от возвращаю-щихся из стада коров. Баба Маня с Нюськой о чём-то не громко разговаривали на кух-не. Я любил такие минуты покоя и безмятежности.

Телевизор стоял на комоде, покрытом белой широкой салфеткой с вышивкой. Та-кие же вышитые гладью цветы украшали матерчатый уголок, прикрывавший экран те-левизора, когда он не был включен. Сигнал в Сосоновку шёл от слабенького пригожин-ского ретранслятора, поэтому видимость, как всегда, оставляла желать лучшего. Да и включали телевизор, по-моему, только при нас да ещё, может быть, по каким-нибудь большим праздникам. Этот «Rolsеn» мои родители подарили бабе Мане в день рожде-ния, лет пять назад. Раздражение от плохой видимости дополняла тупая, навязчивая реклама. Но Петька, в силу сдержанности своего характера, стоически переносил эти неудобства, зная, что вечерами в деревне всё равно заняться больше нечем. Я хотел уже встать и уйти куда-нибудь, но тут мой слух уловил певучий говор бабы Мани:

-…красавица Аксинья. На всю округу не было девки кра¬ше её. Высокая, стройная, синеглазая, белолицая. А коса у Аксиньи – чёрная, как смоль, толщиной в руку, длинная – до земли. Ленты яркие, атласные. Бывало, пройдет Ак¬синья по селу – все встречные замирают, глаз отвести не могут. А уж о парнях и говорить не приходится. Каждый день не по одной тройке со сватами подкатывали к её крыльцу. Горы золотые да моря изум¬рудные обещали девке-красавице свахи вездесущие. Да напрасно всё было. Ни о ком не хотела слышать Аксинья, никого знать она не желала…

Я понял, что баба Маня рассказывает Нюське легенду о Синем камне, который лежит на берегу Каменки километрах в двух от Сосновки. Недалеко от того места, гово-рят, когда-то стояло большое село Покровское. Откуда взялся тот камень – не понятно. На нашей стороне скал нет, тем более, цветных. А это действительно большая глыба какого-то минерала синего цвета. Мы с Петькой часто ходили к нему рыбачить. Там по-чему-то как нигде хорошо клевали пескари и окуньки. Вроде бы и Нюська один раз увя-зывалась за нами, хотя точно не помню, врать не буду.

-Анютушка, ты бы взяла вон ту большую кастрюлю, да поставила варить яички на косники. Десятка полтора заложи, нам и хватит.

Слышно было как Нюська налила в кастрюлю воды, положила в неё яйца и, на-крыв стукнувшей о края крышкой, поставила на электрическую плитку.

-Посоли, доченька, покруче. Айто полопаются ненароком, вытекут яички-то. Что-то слабые стали в последнее время. Надо сказать Сене, чтоб песочку курам с Каменки привез поболе… Ну, и умница. Это на чём мы остановились?

-Ну, что Аксинья всем женихам отказывала…

-Да, да! Так вот бабка её, Авдотья Макаровна, – родителей-то у Аксиньи не было – совсем извелась, исстрадалася. Что же это ты, моя голубушка, говорит, всех прогоня-ешь, не выслушавши? Али ни один из молодцов наших не закрался в уголок сердца твоего? Ох, про¬торгуешься, дитятко, жалеть будешь.

Не грусти, бабушка, не печалься, отвечает ей Аксинья. Нет, мол, у нас в округе чело¬века, который полюбился бы сердцу моему. А за немилого замуж идти – всё равно что в омут головой. Лучше уж одной век вековать, чем с пос¬тылым жизнь убивать. Так-то оно так, голубушка, поддакивает внучке бабка Авдотья. Да уж больно страшно одной-то ос-
таться. Ох, как страшно, Аксиньюшка, ох, как горько.

За разговорами да беседами дни пролетали за днями, годы сменялись годами. Всё шло своим чере¬дом. Только стали замечать люди, что загрустила красавица Акси-нья, присыхать начала, как трава осенняя. Радуется бабка Авдотья: ну, сла¬ва Богу, по-любился кто-то Аксиньюшке, ранил сердце её недоступное. По¬тихоньку к свадебке го-товится, – Анютушка, никак яички-то закипели, приоткрой крышку, пускай варятся. Ну, вот и хорошо. А дальше дело так пошло:

-Аксинья и впрямь не на шутку загрустила. Сидит целый день в горенке своей, в окошечко поглядывает, будто ждёт кого-то, а к вечеру, как только солнышко начнет ска-тываться в другую сторону Крутенькой горы, выйдет на берег речки нашей, сядет на камень, мхом-травой заросший, что у самой воды лежит, и смотрит недвижимо до са-мой ночи в дали дальние. Неладное творилось с Аксиньей, ох, нелад¬ное.

Стали бабы на селе пошёптывать, уж не охотник ли Андрейка, сгинув¬ший в Камен-ке как раз у того камня, приворожил красавицу, не его ли душа, которая, говорят, каж-дую ночь бродит по-над речкой, иссушила Аксинью.

Решили проследить за девкой – уж больно жалко её было людям, да и любопыт-ство разбирало. Долго думали-гадали, кому идти к камню. Чуяли – дело нечистое, бо-язно было – все набожные. Вызвалась самая от¬чаянная девка на селе – Настасья. На том и порешили. Она должна была пораньше Аксиньи выйти на берег, да схорониться там за кустами. Сидеть до тех пор, пока красавица домой не уйдёт. Все, что увидит и услышит – запомнить, да потом людям рассказать…
Заскрипел стул, на который обычно садилась баба Маня отдохнуть от кухонной работы.

-И пошла Настасья? Нет, я бы забоялась, наверное. Вдруг и вправду там привиде-ние? – по голосу Нюськи можно было догадаться, что она уже испугалась охотника Ан-дрейки. А баба Маня спокойно продолжала:

-И пошла, родимая, пошла. Быстро мчится Каменка, – ты, чай сама знаешь, Аню-тушка, как журчит она, горные камушки перекатывая. Вода чистая, до самого дна видно. И холодная – не искупа¬ешься больно-то. Сидит Настасья в кустах на бережку, веточкой по воде похлёсты¬вает, на камень поглядывает.

Завечерело. Солнце последний раз окинуло взглядом необъятные лесные владе-ния свои и спокойно скрылось за Крутенькой горой. Вдруг, на тропин¬ке, что ведёт к ре-ке, показалась Аксинья. Шла неспешно, опустив голову, осторожно придерживая рукой косу свою величавую. Затаилась Настасья, глядит – глаз не сводит. Вот подошла кра-савица к камню мшистому, осто¬рожно взобралась на него, устроилась поудобнее и за-пела. Тихо-тихо. Так тихо, что Настасья даже слов разобрать не могла, только мотив ула¬вливала. Песня была грустная, жалобная. И длинная-длинная. Казалось, ей конца-края не будет.

Совсем стемнело. Пение неожиданно оборвалось. Наступившая тишина обдала Настасью холодом и страхом. Она повернулась к речке и … об¬мерла. С середины Ка-менки, по направлению к камню, на котором сидела Аксинья, шел Андрейка. Да, да, он самый. По колено в воде, белый, с развевающимися на ветру длинными волосами, он медленно приблизился к берегу. Настасья перекрестилась и бросилась бежать. Но ноги её подсеклись, от¬казались слушаться. В это время Андрейка-охотник, а вернее-то душа его, шагнула на берег и остановилась около камня, который вдруг тускло за¬светился синим светом. Аксиньи не было. Вместо неё на камне сидела, спрятав головку под кры-ло, горлица. Андрейка взял её, нежно погладил по спинке, сел на бережку.

Радость ты моя, говорит, ненаглядная, Аксиньюшка. Никогда нам не быть с то¬бою вместе. Гордыня твоя погубила душу мою, не уцелела и ты са¬ма. Не хватило, красави-ца, синевы глаз твоих, чтобы обмыть ею камень-разлучник наш. Немного, а не хватило. Витать тебе теперь в небесах горлицей, а мне вечно томиться под тяжестью вод реч-ных, да любоваться на тебя со стороны.

Встрепенулась горлица, расправила крылышки, грустно так поглядела на молодца
да и ответила Аксиньиным голоском, мол, не печалься, Андрейка, не убивайся по судь-бе нашей. Не хватило синевы глаз моих, чтобы разбить колдовские чары злых людей, не беда. Попрошу я бабку свою, Авдотью Макаровну, она добавит синевы от сво¬их глаз в эту ведьмину глыбу, растворит её, выплачет нас, Андреюшка, и будем мы с тобой всегда вместе. Вспорхнула горлица, да и растаяла во мраке ночном. Потух синий ка-мень. Темень – глаз выколи. Тихо-тихо стало.

Настасья сидит в кустах ни жива, ни мертва. Пошевелиться боится. Так и проси-дела до утра. А там – подавай Бог ноги. Прибежала в село – на девке лица нет. Бабы спрашивать-расспрашивать, а она и слова-то вы¬молвить не может. Пришла в себя не-множко, оправилась от страха, да и рассказала, что видела. Люди так и ахнули.

Аксинья с тех пор пропала, как в воду канула. Поговорили, пошеп¬тались бабы на селе, а потом и забыли про неё. Бабка Авдотья приказа¬ла вскорости всем долго жить. У камня, на берегу Каменки. А когда лю¬ди забирали её оттуда, чтобы предать прах ма-тушке-земле, заметили, что камень-то синий весь. У самой земли, правда, четверти на две он так и остался мхом-травой заросший, серый. Хотели было его в работу какую-то взять, да не решились. Заколдованным камень тот почитать стали. Не то что сесть на него – за версту обходили люди место это. Так и лежит он по сей день на берегу. Быва-ло, по молодости моей идёшь, который раз мимо, глядь – а на нём гор¬лицы сидят, на солнышке греются. К вечеру улетят все, только одна за¬держится. Посидит, посмотрит на воду быструю, да и тоже за своими под¬ругами упорхнет. Что ей одной-то сидеть, грусть-тоску не пересидишь ведь…

Снова скрипнул стул, видно, баба Маня повернулась на нем или встала.

-Баба Маня, а Петька с Максимом туда рыбачить ходят. Я тоже один раз с ними ходила, мы и не знали про такую страсть.

-Анютушка, доченька, да ведь это люди всё придумали, поди. Ну, какое колдовст-во, чай мы люди крещённые, Бог с тобой. Ну, может, и сгинул какой молодец в Каменке. Да мало ли она за века-то народу погубила! Бедовая наша Каменка, с ней шутки плохи. А сколько она незнамых людей под утёс в вертун* свой утащила? Сеня, чай рассказы-вал вам, коли вы в Суходоле ночевали. Ты не бойся, милая. Как-нибудь соберитесь, да и сходите к Синему камню. Порыбалите, посмотрите – правда что ли у земли синевы на нём нет? Ой, Анютушка, про яички мы и забыли! Переварились, поди. Слей кипяток-то с них, милая, да холодной водичкой окати, чтобы чистились легче.

…Петька увлёкся фильмом, а я решил выйти ко двору, посидеть на лавочке перед сном, подышать свежим деревенским воздухом. Встав с дивана, потянулся. На цыпоч-ках прошёл за переборку.

-Ага-а, испугалась Андрейки-охотника! – я сделал пальцами «козу», какой взрос-лые играют с малышами, и закрутил ею перед Нюськиным лицом. – Вот сейчас откро-ется дверь, и он войдёт в избу, и схватит Анютку Крюкову, и утащит её в холодные во-ды Каменки, потому что она такая же красавица, как и Аксинья. И… – Тут я осёкся, мыс-ленно ругнув себя за последние слова, вылетевшие совершенно непроизвольно.
-Максик, ты спятил, что ли? – Нюська не на шутку испугалась. Побледнев, она от-прянула от моей «козы» и закрыла лицо руками.
-Максимушка, Бог с тобой! Ты нашт это девоньку так испугал? Я вот тебе! – баба Маня строго погрозила пальцем, подошла к Нюське и обняла её за плечи. – Не бойся, Анютушка, это же он шутейно. Так парни завсегда балуют, когда им девка глянется…

-Баба Маня! – укоризненно остановил я бабушку.

-А что, Максимушка, не так что ли? – баба Маня лукаво прищурила свои добрые глаза и улыбнулась.

Нюська открыла лицо, тоже посмотрев на меня каким-то странным, но тёплым, взглядом. В это время открылась дверь и в комнату шумно вошёл дед Семён. Баба
Маня с Нюськой заметно вздрогнули.

-Тьфу ты, Сеня, как нас напугал!

-А чаво вы отемняли? Чай, свет есть, слава Богу.
Действительно, никто и не заметил, как сумерки с улицы закрались в дом. Их отпу-гивали только слабые отблески экрана телевизора. Дед Семён щёлкнул выключателем и уселся на низенькую скамеечку, стоявшую у двери. Ярко вспыхнувшая под потолком лампочка сразу всех взбодрила.

-Ох, Матрёна, и ухайдакался я ноне. Ходил щас к Тимошке, нащёт покоса справ-лялся. Если завтри Ванюшка приедет, надо договариваться косить. Трава больно хо-рошая, не упустить бы.

-Да расстанься уж ты с Буланкой-то, Сеня. Чай не молодой, отдыху ведь не зна-ешь. Ну, любишь ты её, и я к ней всем сердцем прикипела…

-Ты, Матрёнушка, это брось. Пока силов хватат, Буланку никому не отдам. Куды я без нее? Ни воды в баню привезти, ни в Пригожино добраться. А на Масленицу, а в Троицын день на чём тебя катать буду? Правду сказать, двуколка-то малость поруши-лась, но всё одно – завтри отлажу и поедем.

-Ой, Сеня, ты всё шуткуешь! Ну, и много нам воды с тобой надо? Чай, сама прине-су из колодца, нет нужды на Каменку ехать. А Масленица? Кто помоложе, всё одно про-катит по деревне, не проедет мимо нас с тобой. А?

-Нет, Матрёна, на энту тему разговоров не говори. Пока я жив, и Буланка при мне будет. А дальше – как Бог велит.

Дед Семён встал со скамейки и пошел к умывальнику, висевшему над тазиком у дальнем углу кухни.

В проёме переборки появился Петька.

-Ну и что здесь у вас? Какие новости?

-Какие у нас новости, Петенька? Сидим, балясничаем, – баба Маня ловко подхва-тила натёртое тесто и осторожно уложила его в большой глиняный горшок – квашёнку, как она его называла. Сверху накрыла чистой тряпкой.

-Вы вечеряли, ай нет ишо? – дед Семён тщательно вытер полотенцем лицо, руки. Взял с полочки около умывальника расческу и расчесал бороду с усами.

-Тебя ждали, Сеня. Как мы без тебя-то? Сейчас сготовлю. Долго ли? С затевкой я уж управилась. – На-ка, Анютушка, убери квашёнку на печь, пусть доходит тестечко. А я сготовлю повечерять, чем ни наесть.

-Может, помочь вам, баба Маня?

-Да я сама, доченька, сама. А вы идите пока погуляйте у ворот, проветритесь. Только далеко не уходите. Я мигом!

Мы охотно последовали совету бабы Мани. На улице совсем стемнело. Луна из-редка прорывалась сквозь плывущие по небу облака, было тепло и тихо.

-Петька, как ты думаешь, чьи всё-таки портреты мы сегодня видели? – как я ни старался, но купеческий дом не выходил у меня из головы.
-Купца с купчихой! Чьи же ещё?

-Мне тоже кажется, что это их портреты, – Нюська села на лавочку и похлопала по ней ладонями рук, приглашая и нас сесть рядом. – Ну подумайте, зачем они стали бы развешивать чужие? А что по городскому одеты, так Михаил Федорович был ни каким-нибудь третьесортным лавочником, а купцом второй гильдии, пушниной торговал. Ви-дел, наверное, как люди одеваются.

-Ладно, завтра приедут наши, внук купеческий приедет, если получится – сводим их да и покажем портреты. Но, по-моему, это Подрядовы. Так, заноза? – Петька обнял за плечи сестру. – Сделать тебе «сливу» или пощадить? Макс, за тобой последнее сло-во: «слива» или «пощада»?

-Пощада!

-Скажи спасибо Максу!

Нюська ловко вывернулась из опасных объятий брата и пересела на другую ла-вочку.

-Робяты, вечерять бабка зовёт!

-Сейчас, дедуль, идём! – я первым встал с лавочки. – «Пошли, пошли, мои друзья, зовет нас дед на чай вечерний. Без вас уйти не в силах я…», – театрально продеклами-ровав свой экспромт, я открыл ворота и с поклоном пригласил Нюську с Петькой войти в них.

Проходя мимо, Петька не преминул своим фирменным прихлопом ударить меня в плечо и, подмигнув, многозначительно заметить:

-Ништяк!

-Петруня, тебе задание: быстро найди рифму к «вечерний».

Петька, задумавшись, остановился. Мы с Нюськой не стали ждать рождения гени-альной рифмы.

-Ладно, Петруня, прощаю. Не мучайся, а то сломаешь свою поэтическую голову, – съязвила Нюська, взяв реванш за недавно грозившую ей от брата «сливу», – айда чай пить. Баба Маня заждалась нас, наверное. Не хорошо это!

В сенях горел свет. Дед Семён копошился с чем-то в чулане. Дверь в дом была приоткрыта и из неё тянуло приятным знакомым запахом.

…Быстро вымыв руки, без особых приглашений уселись за стол. Баба Маня успе-ла напечь оладьев, и мы с аппетитом на них навалились. Насквозь пропитанные души-стым домашним маслом и густо смазанные мёдом оладьи запивали горячим чаем.
-Уж сколь годов мы с тобой живём, Матрёна, а я никак не могу уразуметь, как они у тебя получаются такие пышные да вкусные? – дед Семён, блаженствуя, разрывал каж-дый оладушек на маленькие кусочки и клал их в заметно опустевший рот. – Они как раз по моим зубам.
-Вот и ешь, Сеня, ешь на здоровье. По душе пришлись, и слава Богу! И вы, детки, ешьте хорошо. Для кого же я пекла, старалась. Чтобы всё было съедено!

-Да вы сами-то, баба Маня, ешьте. А то только угощаете нас.

-Ем, Анютушка, ем. Как же, ем! – баба Маня наглядно продемонстрировала погло-щение одного маленького оладушка. – Много ли мне надо? Это вы молодые, вам ещё расти да крепнуть. Сеня вон у меня труженик, ему тоже силы надо поболе…

-Матрёна, нашт так баишь? Ай, ты без дела сидишь днями? – дед Семён укориз-ненно посмотрел на бабу Маню. – Все мы в работе, кажному своё отпущено… Что ты за человек, Матрёнушка!

-Ладно, ладно, за меня не беспокойтесь. Кому ещё чайку налить? – баба Маня
снова засуетилась в порыве своего безмерного радушия. Сеня, тебе горяченького до-бавить?

-А чаво ж, добавь! Чай не пьешь – какая сила?..

-Чай попил – совсем ослаб, – быстро подхватил я любимую присказку деда.

-Вот, вот, Максимка, правду молвишь, – дед Семён громко рассмеялся.

Без остатка прибрав всю горку оладьев, мы поблагодарили бабу Маню и встали из-за стола.

-Может, перекреститься надо? – на ухо шепнула мне Нюська.

-Надо бы, конечно, – так же тихонько ответил я. – Но сейчас не будем, сначала с Петькой перетолкуем. А то как-то не так…

-«О чём шептала тонкая рябина, приблизив к дубу веточки свои?»

Это был уже Петькин реванш, хотя я никогда и не претендовал на лидерство в стихосложении. Мой недавний лавочный экспромт выскочил непроизвольно, сам по се-бе, как это всё чаще почему-то стало со мной случаться. Петька стоял, широко расста-вив ноги, и подперев указательным пальцем щёку, ехидненько улыбался.

-Потом, Петь, скажу. Это не шутка, – мой взгляд, видимо подействовал на друга и он без дурачанья спросил:

-Макс, а где мы спать будем? На сеновале?

-А что, плохо, что ли?

-Да, нет. Чё ты с наездом-то сразу? Надо только подстилки какие-нибудь у бабы Мани спросить, да чем укрыться.

-Не сердись, Петьк! Я же просто так, спросил только. Сегодня все устали, надо от-бой играть. Вон дедуля, брык – и на боковую.
Дед Семён, и вправду, уже устраивался на своей лежанке за печкой. Это было его любимое персональное место, на которое никто и никогда не покушался. Баба Маня, чутко уловив наше замешательство, спросила деда:

-Сеня, ты постели сеновальные припас? Деткам спать надо, а в избе-то где мы поместимся? Анютушка на диване, я на своей кровати. А Петенька с Максимушкой? На полу не ловко, в сенях прохладно под утро будет. Весь резон – на сеновале.

-Дык, они и завсегда там ночуют. Чаво ты булгачишься, Матрёна? Постели в сенях припасенные лежат. Слышь, Максимка?

-Слышу, дедуля, слышу! Спасибо! Мы тогда пошли. Спокойной ночи!

-Спокойной, робяты, спокойной.

-Спокойной ночи, – отозвалась и Нюська, готовившая себе диван. Она выглянула из-за переборки и помахала рукой.

Баба Маня вышла за нами в сени.

-Вот постели-то ваши, забирайте.

-Ну, ладно, баба Маня, спокойной ночи!

-С Богом, родненькие, с Богом! Спите спокойно, отдыхайте.

Мы вышли во двор. Свет в сенях потух. Слышно было как захлопнулась за бабой Маней дверь. И всё стихло. Сеновал высился на границе нашего двора с соседним, принадлежавшим совсем недавно Петькиным старикам. Время от времени выгляды-вающая из-за бесконечных облаков луна подсвечивала его голубым мерцающим све-том. По крепкой лестнице мы забрались в тугой, дурманящий запах сена, бросили на шуршащую травяную перину свои подстилки и сладко вытянулись на них, сбросив только обувь.

-Благодать! – Петька прикрыл ноги простынкой и заложил руки под голову. – Макс, о чём вы все-таки шептались после чая с Анюткой? Ты же обещал рассказать.

-Петьк, как ты думаешь, хотя бы из уважения к старикам надо нам креститься пе-ред тем, как сесть за стол и после еды?

-Ну, Макс, ты спросишь так спросишь – хоть стой, хоть падай.

-Об этом Анюта мне как раз и шепнула, а я ответил, что надо сначала с тобой пе-реговорить.

-От меня-то что зависит? По логике, конечно, надо бы. Только я и креститься тол-ком-то не умею. А там ведь и слова еще есть. Молитва.

-Да в этом ничего сложного. Я тебя научу креститься.

-А ты умеешь, что ли?
-Умею. Я несколько раз уже в церкви был. У меня и молитвослов есть. На всякий случай с собой прихватил, в рюкзаке лежит.

-Дашь посмотреть?

-Конечно дам! Там и молитвочка перед сном есть, и утренняя. Только я слова всё время забываю.

-А вообще, знаешь, Макс, я последнее время чувствую, что внутренне мне чего-то не хватает. Не хватает – и всё тут. А чего – не пойму.

-Веры нам не хватает, Петька, веры!

Мы надолго замолчали. Спать не хотелось, но и дальнейшие наши рассуждения уже казались излишними.

-Макс, мы завтра, а вообще-то, уже сегодня все на свете проспим. Наговоримся ещё. Спи. Спокойной ночи.

-Спокойной, спокойной…

Я повернулся на бок, натянул на себя простынь и закрыл глаза. Хотелось уснуть, физическую усталость дополняла внутренняя неудовлетворенность, что-то ещё боль-шое и трепетное вплеталось в сознание. В конце концов всё это спуталось, смешалось, незаметно превратившись в крепкий, спокойный сон.

12. «ЗАБОТ – ПОЛНЫЙ РОТ»

И мы действительно проспали всё на свете! Меня разбудило громкое кудахтанье кур. Потом я услышал ворчание деда Семёна. Похоже, он собирал яйца по гнёздам. Солнце стояло уже высоко, потому что через широкую длинную щель под самой кры-шей сеновала, то ли специально оставленную для проветривания, то ли не замеченную дедом, оно играло на моём лежбище задиристым «зайчиком». Петька безмятежно спал, чему-то улыбаясь. Будить я его не стал, хотя так хотелось пощекотать его сухой тра-винкой в носу или в ухе.

Натянув штаны и рубашку, я всунул ноги в свои старенькие, но очень удобные кроссовки и спустился по лестнице во двор.

-Доброе утро, дедуль!

-А-а, Максимка! Проснулси, родимый? Дай Бог, чтобы доброе было! Давай день зачинать, ноне дел у нас, как у военного губернатора, – дед Семён бережно нёс в своём картузе собранные в курятнике яйца. – Я щас приду, погоди маненько.

Дед скрылся в сенях, а я решил заглянуть в огород, посмотреть что там растёт у бабы Мани. Моему любимому гороху ещё рано, а вот земляника или, по-сосновски – «виктория», может и поспела.
Забора между двором и огородом не было. Их разделяли три нитки сосновых жер-дей, задвинутых в проволочные скобы, вбитые в невысокие, но крепкие столбики. Бли-же к сеновалу была сделана лёгкая калитка. Через неё я и вышел в огород.

Длинная грядка щетинилась иссиня-зелёным пером лука, который, к моему удив-лению, проворно обрывала Нюська. В разлохмаченных снизу шортах, в рубашке навы-пуск, с подхваченными свёрнутым в ленту платком рассыпавшимися по плечам белоку-рыми волосами она так увлеклась своим занятием, что не сразу заметила меня. В руках у неё была небольшая корзинка.

-Ань, привет!

Нюська выпрямилась, приложила козырьком руку ко лбу.

-Привет дрыхлям! Ну, и горазды вы с Петруней поспать! Иди сюда, поможешь мне немножко. Дры-ы-ыхля! – Нюська улыбаясь смотрела на меня.

Я подошёл.

-Давай, Максик, быстренько пощиплем ещё лучку, чтобы корзинку наполнить. А то баба Маня потеряла меня, наверное. Надо же начинку для косников к празднику гото-вить. А зелёный лук там – главное. Яички-то мы вчера ещё сварили. Тесто ха-арошее получилось, теперь только бы испеклись удачно…

Нюська тараторила, как всегда, без умолку. Я быстро нарвал два больших пучка зелени.

-Наверное, хватит, – Нюська вручила мне корзину с луком и поправила затяжку во-лос на голове. – Айда бегом.

-Ань, ты не можешь без «бегом», без «быстренько»? Пошли-ка, чего тебе покажу. Если хочешь – бегом!

Нюська засмеялась.

-Если хочешь, давай шагом. Только широким пехотинским!

Подхватив корзинку, я быстро направился в сторону земляничной полянки. Нюська не отставала. Да, мы шли именно к полянке! Баба Маня особенно не ухаживала за «викторией», она её не признавала за серьёзную ягоду по сравнению с лесной земля-никой, а потому для неё не делалось ни каких грядок. Росли себе ягодные кусты полян-кой и росли. На радость мне, когда я был ещё совсем маленьким. Иногда про них со-всем забывали. И тогда самые крупные ягоды с удовольствием склёвывали птицы. Я даже не был уверен, что ягоды вообще сохранились, особенно, после нынешней суро-вой зимы, но проверить все-таки хотелось. Мы пересекли огород и остановились у гус-тых зарослей чёрной смородины, за которым как раз и должна быть моя полянка.

-Вот, смотри!

Поставив корзину с луком в межу между грядками, я показал Нюське на полянку. Не поверите, она была красная от ягод! Такого я никогда не видел.

-Максик, какая прелесть! Почему ты мне раньше не говорил про такое чудо?

-Так ведь чудо случается не часто! – я сорвал самую крупную, тёмно-красную, блестящую на солнце от гордости за свою несомненную спелость ягоду и быстро, без предупреждения положил её в полураскрытый от удивления увиденным Нюськин рот.

Рот закрылся не дожидаясь, пока Нюська сообразит, что же произошло. Вообще-то, я и сам не сразу сообразил, что сделал. А что я сделал? Просто сделал приятное человеку. Нет, не просто человеку, конечно, а Нюське Крюковой. И от этого мне самому стало тепло и приятно на душе.

-Спасибо, Максик, – тихонько выговорила Нюська, не без труда справившись с ог-ромной ягодой, целиком угодившей в её маленький рот.

Мы оба рассмеялись, придя в себя от моего сюрприза, оказавшегося приятным обоим.

-Анюта! Куды ты пропала? Ай, лук не нашла?

-Макса, дед Семён, она нашла вместо лука. И съела! А сейчас заедает его ягода-ми, – раздался с сеновала насмешливый Петькин голос.

Только теперь я заметил, что земляничная полянка находилась прямо напротив сеновала. И от нечего делать, проснувшийся Петька обозревал огород через какую-нибудь щёлку. Увидев нас с Нюськой, разве он мог отказать себе в удовольствии поёр-ничать? Да к тому же дед Семён как нельзя к стати подвернулся.

-Дождались, – прыснула Нюська и, прихватив корзинку, стремглав бросилась на зов деда. – Здесь я, дед Семён, здесь!

Погрозив кулаком в сторону сеновала, я пошёл следом. Настроение было отлич-ное. Поравнявшись с дедом, я улыбнулся. Он мне ответил такой же доброй улыбкой, вдобавок шлепнув под зад своей жилистой рукой.

-Эх, робяты, робяты! Где мои семнадцать лет?

Неспешно пройдя по двору в сторону сеновала, я одним махом вскочил на лест-ницу, поднялся на две или три перекладины и вдруг почувствовал, как сильные Петьки-ны руки схватили меня под мышки и мгновенно бросили в душистое, шуршащее сено. Сколько мы боролись на сенной перине, кряхтя и ухохатываясь, я не знаю. Но, наконец, Петька сдался.

-Всё, Макс, больше не могу! Отстань от меня.

Мои силы тоже иссякли и я охотно уступил Петькиной просьбе. Мы оба растяну-лись на сене, тяжело дыша.

-Робяты, вы чаво там творите? Сеновал того гляди разнесёте! Слазьте, щас по воду поедем.

Послышался топот Буланки, которую дед Семён, похоже, выводил из-под навеса во двор. Мы кубарем скатились по лестнице.
-Привет, дед Семён, – Петька на ходу поздоровался с дедом и скрылся в двери ко-нюшни. Через минуту он вышел с перекинутой через плечо Буланкиной сбруей.

-Погоди, робяты, перво-наперво надо кадушку поставить на телегу.

-А где она у тебя, дедуля.

-В маненьком сарае. Ай, забыл, Максимка?

-Петьк, пошли, поможешь.

Мы вытащили из сараюшки почерневшую от времени и воды бочку. Она была большая и тяжёлая.

-Кати сюды, робяты. Щас мы её на телегу поставим.

Дед Семён развернул телегу и приладил к ней специально приспособленные дос-ки. Получился скат, по которому и надо было закатить бочку.

-Как ты с ней один управляешься, дедуль? Она же неподъёмная.

-Дык, я её часто и не пользую. А коли надо, Андрейку кличу. Зато какая кадушка. Ноне таких никто не умет делать. Как Степан-бондарь помер, нет ему замены. Я уж её берегу, не доведи Господь спортится.

Бочку укрепили верёвочными растяжками.

-Ну, чаво, запрягать будем?

-Дай, дед Семён, я запрягу, – попросил Петька.

-Запрягай, Петруха, ты срушный* к энтому делу, – дед охотно уступил хлопоты с упряжью. – А я пока пойду дровишек в баню натаскаю.

-Да натаскаем мы с Петькой, не беспокойся. Сами и баньку истопим, – я любил то-пить баню, поэтому заранее решил выговорить у деда право на это занятие. – Вот сей-час съездим за водой и затопим.

-Ай, и за водой без меня хотите? – вроде удивился дед Семён, плохо скрывая ра-дость.

-Конечно, сами съездим! Ты занимайся своими делами. Может, бабе Мане помощь какая понадобится. А нас никого дома не будет.

-Знамо дело, спонадобится. Мотрите только, как бы кадушка не сосклизнула!

Запряжённая Буланка нетерпеливо переступала ногами, не понимая, почему её так долго не выводят на улицу.

-Макс, ты ведро не забыл?

-Точно, забыл!
Вернувшись в сени, я взял чистое ведро, и Петька быстро прикрутил его концом верёвки к бочке.

Поехали.

Мы знали, где сосновцы набирают в бочки воду из Каменки. Хорошо знала это ме-сто и Буланка. Она уверенной рысцой катила телегу с нами и бочкой прямо к водозабо-
ру. Подъезжая, мы увидели, что на берегу стоит рысак Ивана Макаровича Карнаухова. Какой-то молодой мужчина в закатанных по колено джинсах, без рубашки быстро чер-пал ведром воду и наполнял огромную бочку, привязанную, как и наша, к телеге.

-Здорово, соседи! – приветливо крикнул незнакомец, держа в руках только что оп-рокинутое в бочку ведро.

Мы сдержано ответили. Петька остановил Буланку, немного не доезжая до места водозабора.

-Вы, кажется, деда Семёна внуки? – он пошёл нам навстречу, протягивая руку. А я – зять Ивана Макаровича, Игорь. Будем знакомы!

Познакомились.

-Я первый раз в Сосновке. Всё как-то не получалось выбраться. А вот приехал – не нарадуюсь! Подождите малость, я уж почти полный, – Игорь вернулся к прерванному занятию.

-Чё-то, разговорчивый чересчур, – Петька посмотрел на меня. – Я таких не люблю.

-По-моему, нормальный мужик. Не знаю, чем он тебе не понравился?
Петька ткнул меня кулаком в плечо и соскочил с телеги. Игорь уже привязывал ведро к наполненной до веру бочке.

-Пока, ребята! Ещё встретимся! Но-о-о!

Рысак напряг все свои мышцы и телега со скрипом тронулась с места.

-Не жалеет коня, – осуждающе пробормотал Петька. – Дед Семён больше двадца-ти пудов на Буланку никогда не грузит. А этот целую цистерну налил.

-Петьк, разберутся они как-нибудь и без нас. Не веди время, давай свою бочку на-ливать будем.

Я взял ведро и пошёл к воде. И только тут заметил, что метрах в тридцати от во-дозабора на середине Каменки стоит рыбак с удочкой. Он то и дело выдёргивал нажив-ку и перебрасывал в верх по течению. Ловил нахлыстом, и значит его добычей могли стать голавли или хариусы.

-Макс, ты чего там застрял? – Петька уже снова влез на телегу, открыл бочку и ждал, когда я начну подавать ему воду.

Петькин окрик услышал рыбак. Он обернулся на голос и мы узнали в нём деда Ан-дрюху. Помахав нам рукой, старик зачем-то пошёл к берегу, не вытаскивая леску из во-ды. Вдруг он дёрнулся назад, едва не упав, схватил удочку обеими руками и сделал плавную, размашистую подсечку. На крючке, похоже, сидела какая-то рыбина. Дед Ан-дрюха подтянул её к себе, но вытаскивать не стал. Пятясь, осторожно ощупывая нога-ми каменистое дно, чтобы не упасть, он приближался к берегу. Вот он остановился, на-гнулся над водой, перехватил покороче леску и, быстро выпрямившись, выбросил на берег сверкнувшую на солнце чешуёй крупную рыбину. Мне не терпелось подбежать к нему.

-Максимка, подь сюды скорей! – как будто прочитав мои мысли, громко позвал дед Андрюха.

Я посмотрел на Петьку. Он безнадёжно махнул рукой и сел на край телеги.

-Зачем звал, дед Андрей?

-А вот зачем.

Старик показал мне на горку травы и тут же разворошил её концом удилища. В траве лежали три больших краснопёрых голавля. Четвёртый их собрат всё ещё висел на крючке. Дед Андрюха освободил его от снасти и бросил в общую кучу. Гордо подбо-ченился, выставив вперёд свою смешную редкую бородёнку, и торжественно объявил:

-Выбирай, Максимка, которы на тебя глядят. Делю по братски: два оставляю себе, два преподношу Сёмке. Скажи ему, что это от друга гостинец к празднику.

-Дед Андрей, я что-то не пойму, какой на меня смотрит.

-А вот этот – раз, и вот этот – два.

Дед Андрюха выбрал самых больших голавлей, в том числе только что пойманно-го, ещё живого.

-Деда твово я уважаю, Максимка. Хороший он человек, дай Бог ему здоровья. Да-вай-ка завернём ему гостинец получше. Во-он те лопухи тащи сюды.

Чуть дальше от берега стояли плотные заросли лопухов. Я нарвал самых больших листьев и отдал их деду Андрюхе. Он ловко завернул в них свой подарок и обеими ру-ками с добродушной улыбкой вручил его мне.

-Спасибо, дед Андрей! Большое спасибо! Я побегу, а то нас дома с водой зажда-лись.

-Беги, Максимка, беги…

Пока я разговаривал с дедом Андрюхой, Петька уже начал наполнять бочку.

-Вот, Макс, что значит – настоящие друзья! Нам бы дожить до их лет и дружбу не растерять. Как ты на это смотришь?

-И доживём! А что?

…Возвращались почти без разговоров. Незатейлевый, но, наверняка, много зна-чащий для каждого из дедов знак доброй, старинной дружбы, свидетелями которого мы только что были, невольно заставлял меня честно ответить на вопрос: Петька мне на-стоящий друг или просто хороший школьный товарищ? Кто я для него? А что значит для меня Нюська? Впрочем, жизнь сама всё расставит по своим местам. Не надо спе-шить. Мне хорошо с Петькой и его сестрой, я им доверяю, как самому себе, а большего пока и не надо.

-Макс, ты уснул что ли?

За раздумьями я и не заметил, что мы уже подъехали к дому. Спрыгнув с телеги, я побежал открывать ворота.

-Чаво так долго, робяты? Я уж, байт, не кадушку ли уронили?

-Что ты, дедуля! Смотри-ка, чего мы тебе привезли, – я прямо на телеге развернул лопухи.

-Вот, едрёна вошь! Энто откель у вас такие красавцы?

-Друг твой передал тебе гостинец к празднику.

Дед Семён как-то странно улыбнулся, потрогал рыбу руками.

-Хороший мужик Андрейка!

-А как ты узнал, что это дед Андрюха?

-Дык, друзей-то у меня за всю жись двое было – Андрейка-от, да Шурей, царствие ему небесное. Дед твой Петруха, Ляксандр Митрич. Да…

Дед аккуратно снова завернул рыбу в лопухи.

-Пойду Матрёнушку обрадую. Больно ладно для гостей голавчики-от будут. А вы, Максимка, пока воды в колоду налейте, да затапливайте баню-то. Айто, не успешь и глазом моргнуть, гости нагрянут.

Воду натаскали быстро.

-Макс, ты тогда упражняйся здесь, а я распрягу Буланку, ей отдохнуть надо.

-Иди, Петьк, я один управлюсь. А сколько сейчас время?

-Часа три, наверное.

-Ого! Раскачиваться некогда.

Наложив в топку дров, я подсунул под них несколько смоляных лучинок и зажёг. Пока баня топилась, успели попить чаю. Баба Маня с Нюшкой – уставшие, но бодрые и весёлые – всё приготовили к приезду гостей и завтрашнему празднику. В «зале» уже стоял накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью стол. Оставалось только по-ставить на него угощение. Передняя тоже была прибрана, в ней и следа не осталось от недавней круговерти со стряпнёй.

Неожиданно зазвонил мобильник, выложенный дедом Семёном из своего кармана на комод.

-На, дедуль, слушай. Это отец звонит, – я подал деду телефон.

-Слухаю, Ванюшка, слухаю… Чаво? Ладно, ладно, слава Богу… – дед Семён вер-нул телефон мне и деловито сообщил:

-Сивкино болото гости наши проехали. Скоро, байт, будут, – пригладив на голове остатки прежней роскоши, он степенно вышел за дверь.

-Ну, и хорошо! Ну, и хорошо! – захлопала в ладоши Нюська. – У нас уже всё готово. Да, баба Маня?

-Всё готово, Анютушка, сядь, посиди со мной, отдохни. А ребятки пойдут баню досмотрят. Кутать её пора, поди.

Баню мы с Петькой приготовили в лучшем виде. Вода в колоде была горячущая, сухой пар кого хочешь пригнёт к полу, веники ошпаренные, мягкие – только похлёсты-вайся.

13. ВСТРЕЧА ГОСТЕЙ

За делами и заботами день пролетел быстро, не заметно. Вечерело. По нашим расчётам после звонка деду, гости должны были появиться с минуты на минуту. Вышли ко двору. Там на лавочке уже сидели баба Маня с Нюськой и дед Семён. Напряжён-ность ожидания передалась и нам. Мы с Петькой вышли на середину улицы.

-Едут!

-Едут!

Мы запрыгали, как маленькие, размахивая руками. К нам тут же присоединилась Нюська. Дед Семён, мельком взглянув на показавшиеся экипажи, пошёл открывать во-рота, а баба Маня подошла к нам. Катились две коляски – дрожки – как с первого взгляда, еще издалека определил дед. Сильные лошади каурой масти легко приближа-ли их к дому.

Первым в объятия бабы Мани попал отец.

-Здравствуй, маманя, здравствуй!

-Родненький ты мой, Ванечка! Приехал! Сеня, Ванечка приехал, счастье-то какое, Господи!

Пока отец расцеловывал и обнимал бабу Маню с дедом, подошли остальные. Те же поцелуи, радостные восклицания, счастливые улыбки…
-Старых знакомых представлять вам не надо, – отец показал рукой на Петькиных родителей, – Василия Гавриловича тоже не первый раз видите. А вот с Григорием Яковлевичем знакомьтесь. Это глава администрации Пригожинского района…

-Наш самый набольший начальник, значится, – уточнил дед Семён.

-Да, папаша, самый набольший. Он недавно избран главой района, в Сосновке ни-когда не бывал, потому что нездешний. Вот мы и хотим показать ему нашу деревню, насчёт дороги покумекаем сообща.

Григорий Яковлевич протянул руку деду Семёну, галантно поклонился бабе Мане. Это был совсем ещё молодой человек лет тридцати, среднего роста, с незавидной ры-жеватой шевелюрой. Смотрел открыто, спокойно. Добродушная улыбка выдавала мяг-кость характера. Одет был Григорий Яковлевич просто, в джинсовый коричневый кос-тюм, который был ему очень к лицу.

-Милости просим, гости дорогие! Чем богаты, тем и рады. Заходите в дом, не стес-няйтесь…

Дед Семён радушно приглашал всех в дом. Бабы Мани с Нюськой уже не было видно. Они, наверное, накрывали стол.

-Папаша, а где у тебя умыться с дороги?

-Дык, щас, сынок, соорудим. А может кто в баньку желат? Робяты ноне весь день о ней старались.

-Банька – это хорошо! Успеем ещё, папаша.

Мы помогли деду устроить во дворе умывание. Принесли два ведра воды, прихва-тили в бане тазик, ковш и большую эмалированную кружку. Умывались гости шумно, со смехом, плескали друг на друга водой, как маленькие. Я сбегал в дом и вынес несколь-ко полотенец, выданных мне бабой Маней…

Несмолкающая, весёлая гурьба скрылась в сенях.

-Петьк, не охота мне снова за стол садиться. Чего нам делать со взрослыми? Лучше на воздухе побыть.

-Не удобно, как-то. Подумают, что не хотим с ними общаться. Давай, Макс, не-множко побудем для приличия, а потом незаметно смоемся.

Когда мы вошли, гости уже сидели за столом. Про нас не забыли: два стула были свободными. Нюська помогала бабе Мани обслуживать гостей. Есть не хотелось. Я в принципе не люблю широкие застолья, но Петька в этом отношении более терпеливый. Правда, сегодня он был полностью на моей стороне. Быстренько попробовав, что стоя-ло поближе к нам, мы один за другим, под шумок начавшегося разговора, исчезли из-за стола.

14. ТРОИЦА

Проснулись рано. Солнце только-только сбросило с себя алую зарёвую накидку и большим, золотистым шаром выкатилось из-за тайги на просторы поднебесья. Соснов-ку заливали его утренние, пока ещё не раскаленные, лучи. Настроение у всех радост-ное, приподнятое.

В работе только дед Семён – он готовит Буланку к праздничным катаниям. В Со-сновке такая традиция: кататься в Троицын день на лошадях, как на Масленицу. Приго-жинских лошадей решили не трогать, всё-таки незнакомые, да и не привычные они к сосновским порядкам. Пусть постоят на дворе, отдохнут, сена и овса – вдоволь. Вече-ром у них обратный путь.

-Дедуля, давай мы с Петькой тебе поможем. А то скоро уж в церковь идти, не ус-пеешь управиться.

-Мне всево-то ничаво осталось, робяты, управлюсь. Вы не марайтесь ноне, чаво там.

Дед Семён старательно расчесал Буланке гриву, принялся за хвост. Лошадь стоя-ла смирно, нравилась ей, видно, забота хозяина.

-Сеня, ты всё с Буланкой кочивряжисься*? Чай, выходить пора, – баба Маня вы-глянула из двери сеней. – Отец Константин рано службу назначил. Давай, давай, роди-мый, заканчивай. Лентами-то опосля лошадь приберёшь.

-Иду, Матрёна, иду. Ну, чаво вы все булгачитесь? Успем, время ишо есть.

Во двор вышла вся вчерашняя компания приезжих и с ними – Нюська. Торжест-венные, нарядные. Женщины – с букетиками цветов. Подшучивали над дедом Семё-ном, он весело что-то отвечал, а я краем глаза нет-нет, да и поглядывал на Нюську. Внутри у меня всё переворачивалось, я не знал, куда себя деть. Мысленно я злился и ругался, а всё-таки поглядывал на неё. Потом снова ругался и злился, а потом смеялся над собой. Как дурак, честное слово. Нет, так не годится, «с этим что-то делать надо, надо что-то предпринять». Ещё раз мельком взглянув на Нюську, разговаривающую с моей мамой, я вышел за ворота.

В Сосновке праздник! Обычно пустынная улица сегодня ожила. Народ уже на-правлялся в церковь. Самые лучшие наряды были вынуты из сундуков. Оказывается, кроме нас в деревне были и другие гости из когорты внуков и правнуков. Некоторые ре-бята и девчонки шли со своими стариками в церковь или, во всяком случае, по направ-лению к ней. Другие оставались у ворот, но всё равно праздничные, веселые.

Вышли Петька с сестрой.

-Может, пойдём потихоньку? – сразу заверещала Нюська. – Зачем всех ждать, са-ми придут, дорогу знают.

В руках у неё был букетик незабудок, которые вчера привезли из тайги Василий Гаврилович с районным головой. Они ездили на старый зимник смотреть место для бу-дущей дороги. По пути насобирали цветов: на Троицу в церковь у сосновцев было при-нято приходить с цветами.
-А чё, пошли, – Петька поддержал сестру. Он недолюбливал взрослые компании, был в них всегда скованным и особенно угрюмым. – Макс, пошли.

Шли не спеша, молча. У меня с утра как перемкнуло где-то из-за этой Нюськи, так я и не мог никак придти в нормальное состояние. Нас кто-то обгонял, кто-то с нами здо-ровался, поздравлял с праздником. Мы вежливо отвечали, сами с кем-то здоровались. С кем – не знаю? А тут ещё Нюська взяла меня за руку. Ну, только этого мне и не хва-тало! Петька сразу чего-то хмыкнул себе под нос. Ядовитый! А я что – не будешь ведь вырываться. Люди кругом!

-Максик, что вы как курицы мокрые с Петькой? – Нюська заглянула мне в глаза. – Тот молчит, ты молчишь. Праздник ведь! А мы идём, как на поминки. Расскажи че-го-нибудь интересное. Неужели нечего рассказать?

-Чё тебе рассказать, заноза? Или попрыгать нам вокруг тебя ради праздника?

-А с тобой не разговаривают, Петрунь! Молчишь и молчи. А вот почему, например, Троицу ещё называют Пятидесятницей? Мне баба Маня объяснила, а вы не знаете. Вот!

-Потому что её празднуют на пятидесятый день после Пасхи.

-Правильно, Максик. Ты молодец!

Петька ехидно ухмыльнулся.

Постепенно я начал выходить из прострации. Нюськина рука уже не жгла мою, как вначале. Мне стало даже приятно ощущать эту маленькую, прохладную ладонь. В го-лове просветлело. Захотелось говорить.

-Максик, нам твоя мама как-то рассказывала на уроке про «Троицу» Андрея Руб-лёва. Немного, правда, просто как пример из его творчества. Я так и не поняла, эта картина имеет какое-то отношение к сегодняшнему празднику?

-Конечно имеет, Ань. Только не картина, а икона.

Я почувствовал прилив вдохновения. Тем более, про эту знаменитую икону я со-всем недавно прочитал интересную статью.

-Ну, и чё дальше? – Петька, шедший немного впереди, поравнялся с нами.

-А то, что «Троица» Рублева одна из самых почитаемых в России икон. Написана она была в начале XV века для иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиева мона-стыря. По распоряжению Ивана Грозного ее укрыли золотым окладом. Это такая спе-циально сделанная и богато украшенная пластина с вырезами для ликов, кистей рук и ступней. Потом при Борисе Годунове этот оклад заменили ещё более роскошным. Анд-рея Рублёва почитали, называли святым. С годами слава его разгоралась всё сильнее. За его иконами гонялись коллекционеры. Цены на «рублёвые» были заоблачные. Но «Троицу» не трогали. С неё только снимали копии, а сам оригинал так и оставалась в иконостасе собора…

-Сейчас продали бы одним махом, – вставил реплику Петька.
-Ты что, Петруня! У кого рука поднимется на такое?

-Подождите, не спорьте! Здесь другое интересно. Как потом оказалось, Рублёв-скую-то «Троицу» давно уже никто не видел.

-Как это так? – искренне удивился Петька.

-Да, Максик, почему её никто не видел? Окладом что ли была закрыта?

-Нет! Дело в том, что обычно иконописцы каждую икону после окончания работы покрывали олифой. Тогда краски делались чище и ярче. Но со временем олифа тем-нела, сильно искажая первоначальное письмо. Да ещё копоть от лампад и свечей, дым от ладана постепенно откладывались на иконе жировым слоем. Влага от дыхания молящихся постепенно разрушали красочную поверхность. Иконы приходилось время от времени подновлять, реставрировать…

-И “Троица” Андрея Рублева тут не была исключением! Всё ясно! Эту икону надо было бы в музей передать на хранение. Ей особый микроклимат нужен…

-Среди спецов только тебя, Анюта, и не хватало. Посоветоваться не с кем было, – Петька не громко, но с явным недовольством остановил сестру.

-Но ведь это же икона, а не просто картина какая-то! В музее она смотрелась бы неестественно. Это не то! И всё-таки мысль, что от оригинала «Троицы» давным-давно ничего не осталось, пришла в головы реставраторов. В 1904 году Василий Гурянов, по-моему, решил попытаться расчистить икону. Ему удалось освободить от многовекового наслоения только часть её. И сколько, вы думаете, потребовалось времени, чтобы очи-стить «Троицу» полностью? Двадцать два года! Зато люди, наконец, узнали, что в дей-ствительности представляет собой знаменитая икона и каково на самом деле искусство Андрея Рублёва. Ведь до этого его авторитет существовал сам по себе. Никто толком не знал, что же им было создано. Десятки икон, которые ходили в кругу коллекционе-ров, не имели к Рублёву никакого отношения. Это были просто талантливые подделки,
ими сегодня хоть пруд пруди. Но когда, говорят, увидели настоящего Андрея Рублёва, все ахнули.

-Макс, раз уж ты у нас такой просвещённый, – Петька не мог не съехидничать, – объясни, что всё-таки изображено на иконе. Видеть-то я её в учебнике видел, а что тол-ку – картинка и всё. Но ведь должен быть и смысл.

-Да я столько же, Петьк, знаю, сколько и ты. Мама, правда, говорила, что есть очень хороший комментарий содержания сюжета «Троицы». Даже объясняла мне, но всего я, конечно, не запомнил, там больно специфики много…

-Ну, что запомнил, то и расскажи. Интересно же, Максик!

-Да, да! Ты начинай, а я помогу, – подошедшая сзади мама неожиданно закрыла мне руками глаза, – проверим ваше домашнее задание, Максим Пургин.

Быстро сняв с глаз мамины руки и не отпуская их, я повернулся к ней лицом к ли-цу и, не задумываясь, парировал:

-А это нам не задавали!
С облегчением вздохнув, я только сейчас заметил, что мы уже около церковной ограды. Взрослые нас догнали, а баба Маня с дедом даже ушли вперёд.

-После службы, ребятки, я вам обязательно расскажу о сюжете иконы Андрея Рублёва, – мама открыла сумочку и достала оттуда красивый голубой шарф. – А сейчас давайте приведём себя в порядок и успокоимся. – Подержи, Максим…

Мама отдала мне свой букетик цветов и сумочку. Накрыв голову шарфом, она лов-ко закинула оба его конца за плечи, повесила сумочку на руку и встряхнула чуть под-вядший букетик.

Подошли остальные. Нюськина мама тоже достала себе и дочери то ли шарфики, то ли платки, я не присматривался. Меня снова сковала какая-то немочь. Нюська, по-хоже, заметила это, но промолчала.

Наши отцы, Петька, Василий Гаврилович и пригожинский голова были уже в цер-ковной ограде. В это время с колокольни ударили благовест. Мерный, раскатистый звон не падал вниз, не разбивался на паперти. Он плыл где-то в вышине, невидимый, но та-кой плотный, такой осязаемый, что его, казалось, можно взять в руки, полюбоваться им вблизи, а потом отпустить как птицу, и он полетит. Полетит дальше, обволакивая своей волшебной пеленой людей и природу.

В шее что-то хрустнуло и я отвёл взгляд от звонницы. Родителей рядом не было. Только Нюська, спокойная и серьёзная, стояла со своим букетиком цветов и, кажется, тоже плыла куда-то далеко-далеко – за звоном, за мечтой… Взгляды наши встрети-лись. Она подошла ко мне и снова взяла за руку.

-Максик, айда, уже все в церкви. Сейчас служба начнётся, мы и не протолкнёмся потом.

15. ПРОПОВЕДЬ

…Небольшая, с любовью украшенная церковь, была до отказа забита народом. Мы с Нюськой осторожно, но настойчиво протиснулись ближе к середине. Служба уже началась. В парадном, ярко-зеленом с серебристой отделкой, облачении отец Констан-тин казался величественным и недоступным.

«…Благословен еси, Христе Боже наш, Иже премудры ловцы явлей, низпослав им Духа Святаго, и теми уловлей вселенную, Человеколюбче, слава Тебе.

Егда снизшед языки слия, разделяше языки Вышний, егда же огненныя языки раз-даяше, в соединение вся призва; и согласно славим Всесвятаго Духа.

Величаем Тя, Живодавче Христе и чтем Всесвятаго Духа Твоего, Егоже от Отца, послал еси божественным учеником Твоим…»

Слова молитвы при таком скоплении народа воспринимались с трудом. Но я вслушивался в них с интересом и намерением обязательно заняться дома, после кани-кул, изучением церковно-славянского языка.
«…Сего ради Господь наш, ко Отцу отходя, не остави нас сирых, но обетова греш-ником своим, глаголюще: Аз умолю Отца и инаго Утешителя даст вам, да будет с вами во век, Дух Истины, Егоже мир не может прияти, ниже знает Его, иже от Отца исходит, Той свидетельствует о Мне. Утешитель, Дух Святый, Той вы научит всему и воспомя-нет, яже рек вам. Сему обетованию внемлюще, апостоли моляху Тебе, Святый Утеши-телю, да скоро снидеши, вопиюще Тебе сице: Прииди, Утешителю Благий, выну от От-ца исходяяй. Прииди, Небесной Параклите, присно в Сыне почиваяй. Прииди, Подате-лю жизни, приклони небеса и сниди. Прииди, Небесный Царю, прикоснися горам и воз-дымятся. Прииди, Всесвятый Душе, и настави нас светом истины Твоея. Прииди, кри-сталовидный Животе, и просвети мир огнем благодати Твоея. Прииди, Утешителю Бла-гий, вселися в ны, и спаси души наша…»

Праздничная служба длинная, с непривычки утомительная. На Троицу она, к тому же, с коленопреклонением: несколько раз прихожане в определённый момент должны опускаться на колени. Старикам это удавалось с большим трудом, им помогала моло-дёжь, которой в церкви оказалось немало. Но несмотря ни на что, все были полны вдохновения и радости. Окончив молебен, отец Константин вышел к прихожанам с про-поведью. Для меня это самая интересная часть церковной службы, хотя и был-то я в церкви пока считанные разы.

-Дорогие братья и сестры! – хорошо поставленный голос священника сразу всех присутствующих обратил во внимание. – Настал великий праздник, праздник величай-шей радости для христиан: Дух Святой сошёл на апостолов. И не только на апостолов – Дух Святой пришёл в мир, чтобы исполнить обещание Господа нашего Иисуса Христа, сказавшего: «Не оставлю вас сирыми, пошлю Духа Святого, Утешителя». И освятил землю Дух Святой, и будет Он вести до конца веков весь род христианский по пути спа-сения. Дух Святой прежде всего снизошёл на апостолов. И как снизошёл? Зримо, в ви-де огненных языков. Больше никогда так зримо Дух Святой ни на кого не снисходил.

Отец Константин перекрестился и вдохновенно продолжал:

-Что же это значит? Почему нужно было, чтобы на святых апостолов Дух Святой сошёл в виде огненных языков, для всех зримо и ощутимо? По словам святителя Луки потому, что апостолы были святы, потому, что через них, через проповедь их, должно было во всём мире утвердиться Святое Евангелие. Они были первыми проповедниками Евангелия, первыми, кто понёс свет Христов в мир. Потому и отметил их так Дух Свя-той, нисшедший на них в виде огненных языков. Огненными сотворил Он сердца и ум их, освятил и просветил их, напомнил им всё, что слышали они раньше от Господа Ии-суса Христа, и подал им силы, чтобы весь мир ко Христу привести.

Но разве и ныне Дух Святой не сходит на всех, кто достоин Его принять? Разве не преисполнен был Духа Святого преподобный Серафим Саровский? Дух Святой сошёл
на него не в виде огненного языка, но так, что овладел всеми помышлениями, всеми желаниями, чувствами и стремлениями его. Он полонил преподобного Серафима. Так нисходил Дух Святой на многих и многих святых, так нисходит Дух Святой и на всех нас, нынешних недостойных христиан, ибо в Таинстве Миропомазания и святого Кре-щения подается нам всем благодать Духа Святого.

Как дым отгоняет пчёл, как смрад отгоняет всех людей, так и смрад сердца чело-веческого отгоняет Духа Святого. Дух Святой живёт только в сердцах чистых, только им подает Он Свою Божественную благодать, Свои Святые дары, ибо Он есть «Сокрови-ще благих» — всех истинных и самых ценных благ, какими может обладать сердце че-ловеческое. Разве может восприять их сердце нечистое? Разве может восприять бла-годать Духа Святого сердце греховное, лишённое милосердия и любви?

Но как же нам приобрести сердце чистое? Как нам воздерживаться от постыдных грехов? Как воздерживаться от соблазнов врагов спасения нашего, от соблазнов мира? Как уберечься от них? – отец Константин сделал паузу, обвел всех нас взглядом.

Старинная акустика церкви усиливала слова священника, возносила их под самый купол и осторожно, невесомым распылом опускала на слушающих его прихожан. Я кра-ем глаза нашёл Нюську. Она стояла не шевелясь, с широко раскрытыми глазами. В простеньком ситцевом платке на голове, она показалась мне такой красивой, такой не-земной, что я невольно посмотрел в её сторону. Почувствовав, наверное, мой взгляд, Нюська тоже мельком взглянула на меня и тут же отвернулась. Мне стало жарко. Большое скопление народа, развесистые берёзки вдоль стен и толстый слой травы на полу, казалось, вбирали в себя весь кислород. Из оцепенения вывели слова продол-жающейся проповеди:

-Дорогие братья и сестры! Нужно неустанно, всегда, во все дни жизни нашей, в каждый час помнить о том, что Дух Святой не живёт в сердце нечистом. Нужно не под-даваться соблазну, и когда дух нечистый, враг спасения нашего, нашёптывает нам стремления к земному благополучию, когда рисует картины славной, обеспеченной жизни, когда пробуждает гордость нашу, возбуждает желание чести и славы, мы не должны принимать в сердце наше этих дьявольских нашёптываний, не должны прини-мать соблазнов мира. Когда приходят в сердце такие соблазны, мы должны сразу по-нимать, что это искушение. Мы тотчас же должны всеми силами ума и сердца отгонять эти соблазны, не смотреть на соблазнительные картины, которые рисует нам дух не-чистый, искушая нас; мы не должны поддаться нашёптываниям его. А если мы этого не сделаем, если будем созерцать эти картины славы и процветания земного, если будем всё больше и больше думать о них, то горе нам, ибо тогда соблазн овладеет сердцем нашим.

Великие подвижники благочестия, которые умели наблюдать движения сердца своего, говорили, что если человек принимает образы соблазнительные, то он сослага-ется с ними, он душу свою привязывает к ним, соединяется с ними. Святые отцы тре-буют от нас, чтобы мы боялись сослагаться со всеми нечистыми образами. Не любо-ваться, не услаждаться соблазнами сатаны должны мы, но вооружаться против них святым гневом.

У апостола Павла есть глубокие слова, которые всем нам нужно твердо помнить: «Гневаясь, не согрешайте». Есть святой гнев, тот гнев, которым пылало сердце Иису-сово, когда Он святому апостолу Петру сказал: «Отойди от Меня, сатана!»

Как это Господь Иисус Христос святому апостолу, всем сердцем любившему Его, мог сказать такие слова? В гневе сказал Он это. Так и должно было быть. Не мог Гос-подь не прогневаться на апостола Петра, когда он уговаривал Его не идти на крестную смерть.

Вот таким святым гневом должны быть полны сердца христиан, когда они почувст-вуют нашёптывание слов противления пути Христову. Тогда да спасёт нас Господь от того, чтобы мы остались холодными или теплохладными. Да даст Он нам святой гнев, чтобы прогнать искусителя. Вот что нужно нам. Нужно нам также всю жизнь свою пом-нить о том, что Господь Иисус Христос призвал нас к тому, чтобы мы стали чадами Бо-жиими и всю жизнь стремились к свету Христову. Нужно всю жизнь свою посвятить Гос-поду Иисусу Христу. Нужно всеми фибрами души нашей стремиться к тому, чтобы ни-чем не прогневать Господа, и усердно молиться о том, чтобы Он нам, слабым духом, помог.

И Господь поможет. И Дух Святой придёт в сердце наше, и освятит его, и даст си-лы к тому, чтобы идти по пути спасения.

Дух Святой да снидет в сердца наши.

Дух Святой да поможет нам на этом трудном пути спасения.

Дух Святой да утешит нас и всех скорбящих.

Вот чему учит нас этот великий праздник Пятидесятницы.

С праздником, дорогие братья и сестры! Да хранит вас Господь! Подходите ко кре-сту, дорогие, подходите!

Отец Константин, приветливо улыбаясь, стоял на амвоне, держа в левой руке та-инственно и величаво сверкающий в отблесках свечей золоченый крест…

16. ДОВЕРЯТЬ – НЕ ДОВЕРЯТЬ?

Выходящих из церкви встречал праздничный трезвон. Кажущееся колокольное разноголосье неожиданно выстраивалось в такую чудесную, непередаваемую словами симфонию особых звуков, что уходить не хотелось: слушать бы их, и слушать, и слу-шать… Июньское солнце уже разогрело воздух. Радуясь теплу и свету множество ка-ких-то пичуг, попрятавшихся в гуще окружавших церковь пышнокудрых берёз, безза-ботно выводили свои нехитрые трельки. Некоторые прихожане рассаживались на рас-ставленные под берёзами скамейки и начинали неспешные стариковские разговоры. Молодёжь, конечно, спешила домой на продолжение праздника.

Оказалось, что из наших я вышел на улицу самый первый. Подождав минут де-сять, я увидел деда с бабой Маней. Она немного прихрамывала от долгого стояния и коленопреклонений, дед Семён поддерживал её под руку, хотя и сам держался на ногах не совсем уверенно.

-Баба Маня, дедуль, вам помочь? А то я провожу вас до дома.

-Да и я помогу с удовольствием, – Нюськин голос застал меня врасплох.

-А ты откуда взялась? – кажется, слишком строго спросил я, хотя от души был рад её внезапному появлению.

-Как откуда? Откуда и все – из церкви!

Нюську не смутила моя строгость. Она была, как всегда, весёлой и говорливой. Старики остановились.

-Сами дойдём, робяты. Чаво там… Мы с Матрёнушкой ишо хоть куда!

-Сеня, ну и болтун ты у меня – спасу нет, – баба Маня играючи хлопнула деда по руке. – А дойти-то, детки, мы дойдём потихоньку. Сейчас вот ноги только разомнутся немножко…

Подошли остальные.

-Ну, что? На косники? – обняв за плечи маму и Софью Александровну весело спросил отец. – Маманя, они готовы у тебя?

-Как не готовы, сынок! Чай мы с Анютушкой не баклуши били, вас поджидаючи. Вы идите, идите наперёд. Самовар пока ставьте, то да сё. Не ждите нас, идите с Богом.

-Пошли, народ, раз старейшины «добро» дают, – отец подтолкнул женщин, и, об-ратившись к Василию Гавриловичу, предложил:

-Вася, ты табличку какую-нибудь на церковь повесил бы. Пусть народ знает, кто старается ради него.

-Вообще-то, настоящие меценаты никогда не афишировали свои имена. Они счи-тали, что Бог видит, Бог знает – того и достаточно. А мы измельчали, Иван, повесил я такую табличку. Иди, посмотри. Говорят, вроде так принято сейчас. Не знаю… Вон она, на воротах.

Действительно, на воротах церковной ограды была аккуратно привинчена не-большая табличка. Утром мы её и не заметили.

Храм Троицы в Сосновке.
Сооружен в 1912 году усердием купца и благодетеля
Михаила Федоровича Подрядова.
Разрушен в 1938 году.
Восстановлен коллективом ЗАО «Уралстройсервис»
под руководством и на средства
Василия Гавриловича Подрядова
в 2006 году.

-И что здесь плохого? – сняв очки, спросил Сергей Павлович, Нюськин отец. – Всё правильно, пусть люди знают, что не все нынешние предприниматели только о своём кармане радеют. Тем более, корни твои – сосновские. Всё правильно!

Василий Гаврилович ничего не ответил, только махнул рукой:

-Мой обет, мужики, помогать этой деревне, пока есть силы и возможность. Отец перед смертью просил. Я обещал ему воскресить в Сосновке память о Михаиле Фёдо-ровиче. И всё тут. Пошли, а то женщины наши вон уже где.

-Давайте, широким пехотинским! – Петька выступил вперёд. – Ать, два – и дого-ним.

Все охотно поддержали моего друга, только Нюська напомнила о себе:

-А я человеческим шагом пойду и не отстану.

-Тогда и я с тобой, – вырвалось у меня. – Тише едешь – дальше будешь.

-Ну-ну, – съёрничал Петька, но на него никто не обратил внимания.

-Пошли, народ, кто как может. Пока спорим, наши мамы все косники съедят, – отец умел разряжать обстановку, и за это мы все его любили.

Василий Гаврилович, пригожинский голова – Григорий Яковлевич и Петька пошли «широким пехотинским», отец с Сергеем Павловичем и мы с Нюськой не медлили, но и не бежали за ними.

-Максик, а как ты думаешь, Василий Гаврилович от чистого сердца благотвори-тельностью занимается или от каких-то грехов откупиться хочет?

-Нет, Ань, не похоже. Он же сказал, что обещание отцу дал помогать Сосновке. По-моему, он хороший человек. А ты почему засомневалась?

-Да, так. Просто уже не верится сегодня, что кто-то может бескорыстно творить добро. Это только в деревне люди, как дети – во всё верят, всем доверяют. А у меня почему-то этой веры всё меньше и меньше становится. От всех только и слышишь: деньги, деньги…

-Правильно, что без денег сделаешь? Вот у Василия Гавриловича есть деньги – он и церковь отремонтировал, и дорогу в Сосновку хочет проложить. Ну, и пусть! Разве плохо? У наших родителей нет таких денег, так они своим трудом ему помогут. Ты же слышала вчера их планы?

-Всё я понимаю, Максик. Обидно, что деньги сегодня разделили людей на бедных и богатых. И не заслуженно, не по справедливости. Посмотрим, как Василий Гаврило-вич себя вести будет, когда наши родители уедут. Я вчера поняла, что он останется в Сосновке на несколько дней. Вроде, наследство своё, ну, этот купеческий дом, хочет приводить в порядок. Ты слышал этот разговор?

- А когда он говорил такое? Я ничего не слышал.

-За столом, когда чай пили. Вы с Петруней, наверное уходили куда-то.

-Ну и пусть приводит, нам-то что? Его собственность – что хочет, то и делает. А вообще, Аня, чего мы голову ломаем? Во-первых, правильно ты говоришь: посмотрим, как Василий Гаврилович поведёт себя после отъезда наших родителей, а во-вторых, спросим о нём у бабы Мани. Она должна знать.

На том и порешили. Ускорив шаг, мы увидели бабу Маню с дедом, намного от-ставших от основной компании.

-Давай, не будем их обгонять, Максик. Как-то нехорошо оставлять стариков одних.

Я смотрел на идущих бабу Маню с дедом Семёном, и непрошенный комок подсту-пил к моему горлу. Медленно, поддерживая друг друга, они шли, о чём-то разговари-вая. Дед энергично размахивал свободной рукой, баба Маня прихрамывала, опиралась на него. Она, наверняка, поддакивала своему Сене, потому что никогда не считала его неправым за редким-редким исключением. Обоим под восемьдесят… Долго ли им ос-талось ходить по этой земле? Вот так, рядышком, мирно, с любовью. Именно – с любо-вью, о которой они никогда не говорили, но которая жила в их сердцах уже около шес-тидесяти лет. Не каждому такое даётся, это надо заслужить. Но чем? Как? Что для это-го надо сделать?..

-Давай, Максик, испугаем их немножко, – Нюська не могла, чтобы чего-нибудь не
придумать. – Ты с одной стороны подбегай, а я – с другой. Айда!

Семь-восемь метров, отделявших нас от стариков, мы одолели в несколько прыж-ков. Немного забежав вперёд, резко остановились и громко рассмеялись…

-Вот, огольцы! Ну, што ты с ними будешь делать? Перепужали до полусмерти и смеются! – дед Семён сам рассмеялся и зачем-то поправил и без того нормально си-девший на его голове праздничный или как он сам его называл «выходной» картуз.

Баба Маня тоже приветливо улыбнулась и покачала головой.

-А мы идём с Сеней, балясничаем… Эх, детки, детки! Вам бы только созорничать, пошутковать над стариками.

-А это чтобы вам скучно не было, баба Маня. Смотрим – одни идёте, никого рядом нет. Вот мы и решили присоединиться.

-Ты у нас умница, Анютушка. Добрая у тебя душа. Да только чего с нами плестись? Вы бегите, милые, мы сейчас прибудем.

-Энто с кем – плестись, Матрёна? С нами, што ли? Дык я могу и бегом. Максимка, ну-ка давай взапуски! – дед Семён подпрыгнул на месте пару раз, вдруг осел на правую ногу. – Вот, едрёна вошь, подвихнулась никак…

Мы с Нюськой чуть со смеху не упали. А баба Маня так вообще за живот схвати-лась.

-Сеня, бегун ты мой родимый. Ай, умом свихнулся? Всю деревню смехом уморил бы. Ой, бегун, бегун… Стой ты, не прыгай. Обезножишь ещё на беду. С мальчонкой сравнился! И как такое тебе в голову могло зайти? А, Сеня?

-Ну, чаво уж, и пошутковать нельзя. Знамо дело, Максимка прытче меня. Но и я не на много отстал бы, – дед расправил плечи, прошёлся перед нами гоголем. – Чаво встали, так мы и до вечера не дойдём.

Пошли. Нюська взяла бабу Маню под руку, мы с дедом пристроились к ним сбоку. За разговорами да шутками так и добрались до дому. У ворот нас радостно встречала вся компания. Петька хитровато посмотрел на меня, потом мельком взглянул на Нюсь-ку. Что-то хмыкнул себе под нос, как он часто делал в последнее время, и отошёл к Ва-силию Гавриловичу. Они, похоже, уже по-настоящему подружились. Старикам сразу ос-вободили место на лавочке. Баба Маня и дед Семён с удовольствием сели и стали ос-матриваться вокруг.

17. ПРАЗДНИК В ДЕРЕВНЕ

У ворот стоял стол, накрытый чистой скатертью. Мама с Софьей Александровной выносили из дома угощенье. К ним присоединилась и Нюська. На двух глубоких тарел-ках уже красовались румяные косники – хозяева праздничного застолья. К ним добави-лась длинная селёдочница с запечённым голавлём. Старательно выложенные пира-мидкой варёные яйца манили своей белизной. Цельная разваристая картошка, залитая луковой поджаркой, источала головокружительный аромат. Солёные огурчики, рыжики и свиноройки* так и просились скорее поддеть их вилкой… Как сказали бы в старину – стол ломился.

Но меня он, честно говоря, занимал постольку поскольку. Особенно есть не хоте-лось. А вот желание оседлать уже принаряженную дедом Семёном красавицу-Буланку было неодолимым. Петька ёрзал на лавочке, по-моему, с той же мыслью. Только Нюсь-ка пока никак не выражала своего желания освободиться от компании взрослых. Сидя между дедом Семёном и Софьей Александровной, она увлечённо им что-то рассказы-вала, забыв, наверное, про надкусанный косник, который она изящно держала за уголок двумя пальчиками. Мы с Петькой тоже попробовали и косники, и картошку с грибами. даже съели по яйцу, запивая сладким чаем. Обменивались понимающими взглядами, но, соблюдая приличие, оставались за столом. В конце концов я мотнул ему головой, показывая на деда. Петька меня понял. Вообще, мы понимали друг друга с одного только взгляда, с полуслова, по выражению лица.

Выбравшись из-за стола, Петька подошёл к деду и о чём-то пошептался с ним. Нюська прислушивалась. Судя по озарившим их улыбкам, вопрос был решён.

-Всем спасибо за угощенье, – торжественно объявил Петька, – мы переходим с по-зволения деда Семёна к следующему номеру нашей программы. Макс, пошли, – махнул он мне рукой.

-А я? Мальчики, я с вами! – со словами благодарности бабе Мане и «всем-всем-всем», Нюська как всегда проворно выскочила из-за стола.

-Вот заноза, – пробурчал себе под нос Петька, и мы втроём побежали во двор к Буланке.

Нюська нас опередила. Она похлопала лошадь по шее, поправила ленточки, впле-тённые дедом Семёном в гриву. В ответ на ласку Буланка затрясла головой и с удо-вольствием фыркнула. Петька пошёл в конюшню за сбруей, а я, встав между оглоблей выездной двуколки, потащил её на середину двора.

-Максик, подожди, я помогу, – Нюська упёрлась руками в задок таратайки, как эту повозку в шутку называла баба Маня, и мы без особого труда выкатили её из-под наве-са.

Эта двуколка была гордостью деда Семёна. Возрастом она немного уступала ему самому, но вид имела вполне приличный. Ещё так же трепетно дед относился к роз-вальням, которые тоже стояли под навесом, уже отработавшие в нынешнем году свой урок на проводах зимы. И санки, и повозка использовались по одному разу в год: роз-вальни – на Масленицу, двуколка – на Троицу.

-Максик, а кто поедет первым?
-Это ты братца своего спроси, он здесь за главного конюха, – я показал в сторону конюшни.

Конечно, мне хотелось поехать первым, взяв с собой Нюську. Но виду я не подал. Тут как раз подошёл Петька. Ловко накинув сбрую на Буланку, он завёл её за уздечку в оглобли и стал запрягать.

Наконец, всё готово!

-Петруня, первым ты поедешь или Максик? – повторила свой вопрос Нюська. – Меня ведь вы по очереди катать будете?

Петька с усмешкой взглянул на меня, потом на Нюську.

-Ладно, катитесь первыми, я подожду, – снисходительно заявил он. – Вдруг у тара-тайки колесо отвалится, а я ещё жить хочу.

Не смотря на Петькин сарказм, я ему был от души благодарен.

-Садись, Ань, поехали!

Нюську ни о чём не надо просить дважды. Пока я расправил вожжи, она уже была в повозке. Я осторожно тронул Буланку и шагом выехал со двора. Вся наша компания обернулась на нас.

-Мотри, Максимка, больно-то не гони. Неровён час, опрокинетесь.

-Что ты, Сеня, Господь с тобой! – баба Маня дёрнула деда за рукав и осенила нас крестным знамением.

-Не беспокойтесь, я потихоньку! – устроившись поудобнее, я взял вожжи в обе ру-ки. – Но-о!

Буланка прошла праздничное застолье не останавливаясь. Почуяв простор широ-кой улицы и не чувствуя обременённости лёгкой двуколкой, она радостно напрягла за-стоявшиеся мышцы и сразу взяла мелкой рысцой. Теплый поток воздуха ударил в лицо. Я слегка щёлкнул Буланку вожжами. Она как будто только и ждала этой просьбы. Гор-деливо вскинув голову, лошадь охотно сменила рысь на галоп. Наша двуколка лихо запрыгала на попадающих под её колёса неровностях. На какое-то мгновение с непри-вычки я растерялся, но взглянув на спокойно улыбающуюся Нюську, отпустил вожжи.

-Ну, как?!

-Зд`орово, Максик! А куда мы едем?

-Куда Буланка вывезет!

-Максик, смотри, что это там?

-Тоже кто-то катается. Ну и прут же!

Я взял немного правее, чтобы Буланка не испугалась бешено несущейся нам на-встречу тройки. Между карими пристяжными размеренным, мощным намётом шёл вы-сокий серый рысак. Закусив удила, он рвал копытами покрывавший улицу лужок, вымё-тывая его вместе с землёй, казалось, прямо на сидящих в бричке людей.

-С праздником, православные! С Троицей! – громко приветствовали нас лихачи, которых я даже не успел разглядеть. Нюська помахала им вслед рукой.

Впереди показались двое верховых. Это были чьи-то внуки, примерно нашего воз-раста. Они явно соревновались между собой, голыми пятками и гиканьем гоня лошадей во весь опор. Сзади приближалась к нам такая же, как и наша, двуколка. Из переулка вывернул разгорячённый рысак знакомого нам Ивана Макаровича Карнаухова. С ним ехал дед Андрюха и какая-то молодая женщина с маленькой девочкой на коленях. Я немного стал придерживать Буланку, чтобы ей не передался слишком опасный азарт скачек.

-Сегодня вся Сосоновка на лошадях, – крикнул я Нюське. – Вот дают! Может, к дому поворачивать? А то Петька обидится на меня.

-Давай ещё немножко, Максик! Когда-то удастся так прокатиться?

Нюська была довольна. Быстрая езда раззадорила её импульсивную натуру. Она радовалась встречным и обгоняющим нас, всем приветливо махала рукой, поздравля-ла сама и отвечала на поздравления. Сосновка кончилась. Буланка вынесла нас на тот самый взгорок, с которого мы недавно любовались деревней при въезде в неё. Перед спуском в Суходол остановились.

-Смотри-ка, смотри! – Нюська схватила меня за руку. – Я такого никогда не видела! Вот здорово!

Праздник был в самом разгаре. Казалось, что катающиеся на лошадях закружили всю деревню. Неслись коляски, мчались верховые. Встретившаяся нам тройка продол-жала свой лихой бег. Взбитая множеством копыт пыль серым облаком поднималась в воздух, и с утра играющий над Сосновкой ветерок превращал её в лёгкую дымку, исче зающую где-то высоко над землёй. Нюська неожиданно придвинулась ко мне и положи-ла голову на моё плечо.

-Хорошо-то как! Поехали домой, Максик, а то Петруня действительно обидится на нас.

Я взял вожжи. Минут через двадцать мы были на месте. Встретили нас бурно, ра-достно.

-Ну, чаво, Матрёнушка, давай топерь мы прокатимся!

-Сеня, нам жить и без того немного осталось. Дай своей смертушкой умереть.
-Ай боишьси? Со мной-то бояться?

-С тобой, Сеня, и боюсь. Больно ты бедовый у меня. Разгонишь Буланку, как в мо-лодости, да и вывалишь меня под косогор. А? – баба Маня, смеясь, похлопала деда по плечу. – Пускай уж молодежь катается, а мы с тобой своё откатали. Пойду-ка я лучше к вечеру чего ни наесть приготовлю. Ведь деткам-то нашим уезжать скоро.
-Ещё не скоро, маманя, посиди, отдохни. Посмотрим теперь как брат сестру катать будет.

-Нет, я сейчас не поеду, накаталась. Уступаю место любому в обмен на косник и чашку чая.

К удивлению отца и к моей маленькой радости Нюська отказалась ехать кататься с братом.

-Аня, вот тебе косничок, а вот тебе чашка чая, – Григорий Яковлевич быстро поло-жил на Нюськину тарелку косник и налил ей крепкого чая. – Идёт?

-Идёт! – в тон игры ответила Нюська. – Счастливого пути!

Петька молча и легко прыгнул в двуколку, подождал пока так же молодецки вспрыгнет в неё пригожинский голова и… свистнул. По разбойничьи, как в лесу. Бедная Буланка от неожиданности встала на дыбы, чуть не опрокинув повозку, и с места пошла в карьер. Только их и видели.

-Эх, озорник Петька! Эдак вот он Андрейку в Суходоле испужал. Тот, чай, до самой Сосновки штаны сушил…

Все долго смеялись, узнав от деда Семёна приключившуюся с нами ночную исто-рию. Баба Маня тем временем незаметно ушла в дом хлопотать по хозяйству. Дед Се-мён тоже куда-то делся, а отец с Сергеем Павловичем решили прогуляться по деревне.

18. УРОК ИСТОРИИ

На лавочке, прикрытой от солнца тенью двух широко раскинувшихся рябин, оста-лись моя мама и Софья Александровна. Разрумянившаяся от быстрой езды Нюська уселась рядом с ними и придвинула к себе чашку, наполненную Григорием Яковлеви-чем. Я сел напротив, тоже очень хотелось пить.

-Максим, ты бы подогрел чаёк, да и попейте с вареньем или вот с конфетами, – мама заботливо посмотрела на нас и чему-то улыбнулась. – Накатались?

-Вот так, – Нюська провела ладонью над головой, – на целый год хватит! Устала, как будто работала. – А ты устал, Максик?

Я не любил, когда Нюська так называла меня при родителях. Поэтому съязвил:

-Конечно, устал… следить, как бы ты не вывалилась на дорогу.

Посмеялись.

-Вот нас проводите вечерком и – отдыхайте. А чаёк сейчас не помешает. Соня, может и нам присоединиться к молодёжи?

-Присоединяемся! Но только с горячим чаем.

-Нет, горячего не хочу. Ань, ты будешь?

-Что ты, Максик! И так жарко. Я холодненького, с конфеткой. Мне больше ничего не надо. Это мамы наши замёрзли. Мерзля-явики, – Нюська лбом пободала Софью Александровну и чмокнула её в щёку.

-Анюток, не балуйся. Вроде бы уже взрослая девочка, а как ведёшь себя? Лучше, сходи с Максимом, поставьте чайник. Ты же видишь: он без тебя не может напоить нас горячим чаем. Или не хочет без тебя… Как правильнее будет, Максим? – Софья Алек-сандровна залилась своим негромким, но удивительно заразительным смехом, тут же перекинувшимся и на мою маму.

Ничем не выдав смущения, я спокойно допил свой холодный чай. Нюська тем бо-лее не смутилась. Выскочив из-за стола, она схватила меня за руку и потащила в от-крытые ворота.

-Айда, уважим наших мам!

С самоваром возиться не стали. Быстро вскипятили чайник и вернулись на лавоч-ки. Наши мамы о чем-то увлечённо разговаривали, но увидев нас, замолчали и сосре-доточились на чаепитии. Мы с Нюськой выпили ещё по две или три чашки остывшего в самоваре чая и молча ждали, когда напьются наши мамы. Они не спеша, со вкусом ос-торожно потягивали не слишком крепкий, но горячий чай, перебрасывались словами и казалось совершенно про нас забыли. Но разве Нюська не напомнит о себе? Чуть толь-ко моя мама отодвинула чашку и вытерла салфеткой губы, как тут же получила зада-ние:

-Лидия Петровна, а что вы нам обещали утром, когда шли в церковь?

-Что я обещала, Анюта? Ах, да! Рублёвская «Троица». Ну, что ж, обещания надо выполнять.

-Лидочка, это было бы здорово! Я грешным делом тоже ничего толком об этой иконе не знаю, – Софья Александровна – эмоциональная и душевная – скрыла мамину ладонь между своих и энергично потрясла.

-А я, Соня, не так давно прочитала толкование «Троицы» Михаилом Дунаевым, если мне память не изменяет. Он то ли преподаватель, то ли профессор Московской духовной академии, достоверно не скажу. Да и не в этом суть. Главное, подобных тол-кований и комментариев много, но этот мне понравился своей доступностью. Давно из-вестно, что одной из определяющих для русских духовных исканий была идея соборно-сти. Именно на основе понятия соборности формировалось в русской культуре собор-ное сознание народа. Соборность – это свойство Пресвятой Троицы, это идеал духов-ного развития человечества. Об этом прямо и недвусмысленно сказал Сам Христос: «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино». Не обессудьте, если цитирую не точно.

-Лидочка, ну это лишнее! – Софья Александровна поудобнее устроилась на ла-вочке.

-Не случайно поэтому, – продолжала мама, – и вершиной русской религиозной жи-вописи стала созданная именно в ту пору «Троица» Андрея Рублёва. Он был монахом в монастыре преподобного Сергия Радонежского и написал икону для собора Пресвятой Троицы, выстроенного над местом захоронения великого старца. «Троица» была напи-сана, как говорили в те времена, а это примерно первая четверть XV века, «в похвалу» преподобному Сергию, как выражение высшего смысла всей жизни его.

-Мам, а причём здесь Сергий Радонежский?

-А вам, Пургин, итоговую оценку по истории России придётся снизить.

Вот здесь я покраснел до корней волос. Мало того, что за себя стало стыдно, так ещё и маму подвёл. Я знал, как она дорожит глубиной, твёрдостью знаний своих учени-
ков. В нашей профильной школе это было под особым контролем.

-Лидия Петровна, в нашей истории столько великих имён, что не мудрено и за-быть, и перепутать, – Нюська открыла свой таратор в мою защиту. – Я вот тоже, напри-мер, начитаю что-нибудь вспоминать из разделов истории русской православной церк-ви, и всё время путаю Сергия Радонежского с Серафимом Саровским… Все на «С»…

Софья Александровна часто заморгала глазами от неожиданного словесного зал-па дочери, а мама просто растерялась, только и сумев выговорить:

-Хорошо, Анюта, я обязательно учту эти трудности восприятия имён. Спасибо, что не промолчала.

-Анюток, я тебя выпорю, как сидорову козу, – пришла в себя Софья Александров-на. – Стыдоба-то какая! Моя дочь и её друг не знают Сергия Радонежского! Не знают человека, который благословлял Дмитрия Донского на Куликовскую битву, человека, который всю свою жизнь радел за собирание Руси, разрозненной золотоордынскими ханами. Я этого не переживу! Нет, Лидочка, здесь не снижать оценки надо, а просто поставить им «колы». Или «колы» сейчас не ставят? Ну, тогда жирные «пары». Ты от-даёшь им всю душу, ты полностью выкладываешься перед ними на уроках, а я-то уж это хорошо знаю! И что? Твои труды, как псу под хвост!..

Мы с Нюськой сидели, опустив глаза. И надо мне было лезть со своим вопросом! Как я мог забыть про Куликовскую битву, да и вообще про Сергия Радонежского? Нюсь-ка тоже: я путаю, все на «С»… Но, вообще, молодец! Заступилась… А на Софью Алек-сандровну обижаться нельзя. Пусть она и профессор, но своей непосредственностью, открытостью, искренностью, добродушием обезоруживает любого. Вот остановить её в порыве эмоциональности очень трудно. Впрочем, Нюська, я уже говорил – один к одно-му. Краем глаза взглянул на маму. Она сидела озадаченная, но не потерянная. На гу-бах играла улыбка. Значит – не сердится. Слава Богу!

Услышав, видимо, тираду Софьи Александровны, у стола появился Петька, только что вернувшийся с Григорием Яковлевичем на взмыленной Буланке. Не вынимая рук из карманов, с удовольствием съехидничал:

-Кто здесь не может отличить Сергия от Серафима?

Всё еще возбуждённая Софья Александровна тут же перенесла пыл своих эмоций на сына.

-Петрик, если и ты не знаешь истории Куликовской битвы, я сейчас умру. Хотя, нет! Лидочка, нам нельзя умирать! На кого Россию оставим? На них? Так ведь…

-Соня, да них и оставим! – мама спокойной иронией враз остудила эмоциональный накал своей подруги. – Только умирать нам рано. Посмотри, какие у нас с тобой замеча-тельные дети! Ну, бывает – забыли что-то, перепутали. С нами разве такое не случает-ся?

-Лидочка, я постоянно что-нибудь, да напутаю… Это, прямо, беда какая-то!

-Вот видишь! А они ещё дети. Хотя и взрослые уже, но всё равно дети. Информа-ции они получают сегодня столько, что усвоить, осмыслить всю её, разложить по полоч-
кам пока весьма затруднительно. Поэтому очень часто самое простое, очевидное оста-ётся под нагромождением второстепенного, но более сложного для восприятия, а зна-чит и крепче удерживаемого памятью как факт, без осмысления. Сориентироваться бы-стро в разбросанных вещах очень трудно. По себе знаем…

-И не говори, Лидочка! Это практически не возможно. Тогда что же получается? Наши сорванцы стали жертвами современно информационного бума? Ах, какие они не-счастные! Ах, как им надо посочувствовать! Так что ли?

-Так, Соня, именно так. Когда мы с тобой учились, такой чехарды в учебных про-граммах не было. Мы получали от своих учителей базовые и, что самое главное, проч-ные знания. А дальше уже – кому что больше нравилось. Ты – филолог, я – историк, Сережа твой – строитель, Ваня – архитектор. Мы не универсалы, не всезнайки, зато в своей области каждый что-то да значит.

-Ну, Лидочка, ты как всегда – убедила! А вы скажите спасибо, что у вас такой учи-тель. Что молчите?

-Мы и не молчим, мы слушаем, – Нюська была уже в своём амплуа. – Про Рублёв-скую икону. Вот сидим и слушаем.

Мама не удержалась от смеха. Всем стало легко и свободно. Петька сел рядом со мной, довольный, что его пронесло от экзамена Софьи Александровны.

-Молодец, Анюта. Люблю находчивых! Ну, тогда слушайте дальше.

Мама налила себе в чашку немного чая, выпила и продолжила свой рассказ.

-Икона Андрея Рублёва стала на долгие времена образцом для всех иконописцев, приступавших к изображению Троицы. На церковном Соборе 1551 года в Москве было прямо указано о каноне изображения Троицы: «Писать с древних образов, как писали греческие живописцы и как писал Андрей Рублёв». На всех иконах Троицы всегда изо-бражаются три Ангела, явившиеся, по библейскому свидетельству, праотцу Аврааму и его жене Сарре с предсказанием о скором рождении сына. Обычно на иконах событие это показывалось в подробностях: кроме Ангелов непременно присутствовали в изо-бражении Авраам и Сарра, иногда показывалось приготовление ими трапезы, заклание тельца. Стол, за которым восседают Ангелы-гости, представлялся уставленным утва-рью и едой. То есть иконописцы стремились во всех подробностях передать событие, запечатлённое в Библии. Обратите внимание: именно событие! Но преподобный Анд-рей сосредоточил внимание на ином. Рассказ о событии у него отсутствует, хотя неко-торые атрибуты повествования на иконе все-таки изображены. Кстати, вы все пред-ставляете «Троицу»?

-Лидочка, как может быть иначе? Молодёжь, вы помните, хотя бы, что изображено на иконе?

Мы молча согласно закивали головами.

-Вот и хорошо, – подытожила мама. – Над левым Ангелом виден дом Авраама – как символическое указание на то, что изображенное находится внутри дома. Впрочем, это одна из «условностей» иконы вообще. Над средним Ангелом помещено дерево, Мам-врийский дуб, возле которого произошла встреча праотца с Ангелами. Выше правого Ангела условное изображение горы, как части того ландшафта, на фоне которого со-вершалось действие. Такая внешняя символика характерна в принципе для религиоз-ной живописи. Но важнее, всё-таки, символика духовная. Явление трех Ангелов Авраа-му есть ветхозаветный прообраз триипостасного Богоявления, о котором повествует Новый Завет. Ветхий Завет вообще, как известно, наполнен прообразами новозаветно-го Откровения. Конечно, в прообразе бессмысленно искать конкретные образы. Но в силу немощности нашего разума и воображения возникает потребность символизиро-вать в конкретных фигурах «Троицы» Ипостаси Триединого Бога. Поэтому, и только по-этому в трех Ангелах, изображенных преподобным Андреем, мы различаем Бога Отца, Бога Сына (Иисуса Христа) и Бога Духа Святого, – мама на минуту остановилась, вни-мательно посмотрела на своих слушателей.

Я тоже обвёл взглядом сидящих за столом. Расшифровка смысла сюжета иконы захватила всех. Софья Александровна, по-моему, вообще подключилась к Космосу. Ни двигаться, ни говорить не хотелось, ждали продолжения рассказа.

-Бог Отец – это Ангел, сидящий слева, на что указывает расположенный над Ним дом. Ведь творение мира символически уподобляется домостроительству. К Богу Отцу обращены фигуры двух других Ангелов как к «Творцу видимым же всем и невидимым». Дерево над изображением среднего Ангела символизирует Крест, на котором была принесена Божественная жертва во искупление грехов человечества. То есть, средний Ангел и есть Бог Сын, Иисус Христос, принесший Себя в жертву. А вот гора над фигу-рой правого Ангела как символ духовного возвышения, указывает на изображение Духа Святого. Стол, вокруг которого сидят Ангелы, не пиршественный стол. Это алтарь для принесения жертвы. Поэтому Андрей Рублёв не изобразил на нём утварь, а оставил только единую жертвенную чашу. Благословляющий жест руки левого Ангела обращён-ный к чаше, означает призыв Сыну принести искупительную жертву во спасение рода человеческого. Склонённая к Отцу голова Сына – это символ согласия принять на Се-бя добровольную жертву. Третий Ангел, тихий Утешитель, свидетельствующий о ду-ховной высоте свершающегося.

-Лидочка, милая, это невероятно! Во истину, век живи – век учись. Это же надо! Я просто тёмная баба! Сколько раз видеть эту икону и не знать её смысла! Нет, я этого себе никогда не прощу! – Софья Александровна вытерла платком выступивший на лбу пот и отрешённо откинулась на спинку лавочки.

-Лидия Петровна, – подала голос Нюська, – а есть связь Рублёвской «Троицы» с сегодняшним днём?

-Конечно, есть, Анюта. Ведь идеи, выраженные в «Троице», оказываются важными не только на богословском уровне, но и в обыденной жизни народа, на уровне осмыс-ления проблем времени. Преподобный Андрей в художественной форме выразил идею соборного сознания. Икона как бы говорит каждому из нас: то, что вам кажется состоя-щим из разрозненных частей, на самом деле едино и неделимо. Так художник выразил идею единства вообще, и русский человек из поколения в поколение переносил эту идею на свою жизнь, осмыслял своё назначение в мире, в конкретных событиях време-ни через истины именно соборного сознания. Более того, «Троица» Андрея Рублёва сформировала в сознании русского человека ещё одно, особое для нас понятие – Свя-тая Русь. То есть Русь, призванная хранить и упрочнять веру православную, – мама со своей обычной, мягкой улыбкой посмотрела на нас, притихших и удивлённых. – На се-годня всё. Урок окончен. До свиданья!

-Браво, Лидочка, браво! – Софья Александровна захлопала в ладоши, обняла и поцеловала маму. – Школьная программа, а я её не знаю! Профе-ессор! Тьфу на тебя, профессор…

-В программе этого нет, Соня. К сожалению. Во многом поэтому наша молодёжь очень слабо осознаёт силу единства, соборности. И это беда!

-Да ещё какая беда! – поддакнула Софья Александровна, наливая себе и маме давно остывший чай. – Возьми вот наших балбесов…

Петька, сосредоточенно о чём-то думающий, казалось, не замечал происходящего вокруг, не слышал о чём идёт разговор. Но его задиристая натура не могла не отреаги-ровать на «балбесов». Неожиданно для всех, спокойно и выразительно он повторил четверостишие, прочитанное нам в Суходоле:

Триединая Русь! Ты земное подобие Троицы.
И прискорбна душа за напоенный ложью народ.
Возрождайся, ликуй перезвоном воссозданной звонницы,
Триединая Русь, Православный Оплот.

Тишина. Я сам сижу, как заворожённый. Даже Нюська не шелохнётся. Мама с вос-хищением смотрит на Петьку. Софья Александровна снова взялась вытирать платоч-ком лоб. Первой не выдержала она:

-Петрик, и ты до сих пор не читал мне эти стихи! Кто автор?

-Иеромонах Роман.

-Но почему я не знаю такого поэта? Почему? – Софья Александровна была в пол-ной растерянности. – Анюток, ты читала стихи этого поэта?

-Нет, мама, первый раз слышу. Петруня же всё молчком, да молчком, – Нюська не хотела оставлять Софью Александровну одну в неведении.

-Лидочка, мне надо уходить на пенсию! Я уже ничего не знаю…

-Ну, что ты, Соня. Что ты говоришь, – мама нежно взяла за руку не на шутку рас-строившуюся Софью Александровну. – Надо радоваться, что наши-то «балбесы» не на-
столько уж и отпетые.
-Да, да, Лидочка, ты права! Петрик, прочти, пожалуйста, ещё что-нибудь из этого Романа…

Петька оживился, хитро улыбнулся.

-Есть одно интересное стихотворение, только оно длинное. Я всё читать не буду, только по теме. Ладно?

-Ладно, ладно, сынок! Читай!

Петька сначала посмотрел на мою маму, потом – на Софью Александровну и на-чал:
Когда пойду на суд душой,
Прошу я всех усиленно,
В могилу, занятую мной,
Забейте кол осиновый.
Друзья мои! Молю в слезах,
Составьте надпись частную:
«Здесь похоронен лжемонах,
Увы ему, несчастному!»
Без вас мне будет нелегко
Тащиться тьмой кромешною,
Но видя, как вы прёте кол,
Я умирать помешкаю.
Вгоните в угол топоры,
Опять прошу усиленно.
Пусть зеленеет до поры
Мой памятник осиновый.

Петька многозначительно выдержал паузу и вдруг резко вскинул указательный па-лец на Софью Александровну.

-Вот так вот, дорогая мамочка, мало знающий профессор и потенциальная пен-сионерка. Не забывай, в какое время живём. Только расслабься – и кранты тебе, то бишь, кол осиновый с соответствующей этикеткой от дружелюбных коллег.

Софья Александровна замерла от неожиданности, но быстро спохватилась:

-Лидочка, я сегодня сойду с ума! Какие стихи! И кто их читает? Мой сын! Мой Пет-рик! Лидочка, как я счастлива! Как я счастлива! И какой умница этот иеромонах! Какой умница!

Мама молчала и только улыбалась. Она тоже была рада за подругу и счастлива тем, что её ученики всё-таки чего-то да стоят. А я радовался за всех. От души радовал-
ся! Мне было хорошо и приятно.

Софья Александровна вышла из-за стола и расцеловала Петьку и в щёки, и в нос, и в затылок. Он со смехом пытался увильнуть, но это ему не удалось. Потом Софья Александровна своими сильными руками сгребла нас всех троих и снова расцеловала. Наконец, бурный прилив её искренней радости сошёл на нет, и мы снова расселись за гостеприимным, хлебосольным бабушкиным столом. Снова чай, мёд, варенье!

19. ПРОВОДЫ

Подошла взрослая мужская часть нашей компании.

-Ну, что, красавицы? Обо всём покалякали? – мой отец хорошо знал сосновский диалект и всякий раз в присутствии Софьи Александровны с удовольствием подбрасы-вал ей местные словечки. – Пора собираться. Пока до Пригожина дотрясёмся, а там ещё до дому сколько добираться. Время уже много.

-Ванюшка, ты чаво гостей булгачишь? – строго спросил сына появившийся в воро-тах дед Семён. – Заправь-ка лучше самовар. Айто Матрёна щас угощенья принесёт, а чаю нет. Энто непорядок!

-Как же так! – Нюська подхватила самовар и тут же скрылась за воротами, явно расстроенная своим невниманием к бабе Мане.

Отец с улыбкой посмотрел ей вслед, потом молча подошёл к деду, ухватил его под мышки, как ребёнка, и посадил на лавочку.

-Ехать надо, папаша, загостились мы у вас. Засветло бы домой попасть, отдохнуть с дороги, а то ведь завтра на работу с утра.

-Успешь, здесь езды-то нет ни чаво. Щас закусим, чайку попьём. Айто и по чарке ахнем, – дед Семён, лукаво улыбаясь, расправил усы, пригладил бороду. – Да…

-И то правда, Ваньчик, попьём чайку и поедем.

Софья Александровна начала быстро прибирать на столе. Мама ей помогала.

Меня всегда удивляла и смешила изобретательность Софьи Александровны в произношении имён. Но я у неё, между прочим, был только Максимом. Может быть, этим компенсировался Нюськин «Максик»? Не знаю. Но, даже строго выдерживая моё полное имя, без всяких «чиков», «иков», «оков» и прочих придумок, она вкладывала в обращение ко мне столько тепла и предрасположенности, что мне иногда становилось неловко.

В общении с Софьей Александровной я не ощущал возрастного порога, мы были равны – ученик школы и доктор наук, профессор. Она умела вселять в собеседника уверенность, способность сохранять чувство собственного достоинства, никогда, ни при каких обстоятельствах не подчёркивая свой уровень компетентности и образован-ности. Как я думаю, именно образованность, врожденная интеллигентность, широта души и не позволяли ей демонстрировать превосходство над другими. Я искренно ува-жал Софью Александровну, с ней мы давно были друзьями.

…Неслышно появилась баба Маня. Сияющая, она торжественно несла на боль-шом круглом блюде румяный, ещё дымящийся мясной пирог, который называли в Со-сновке курником. Об этом можно было только мечтать! Я незаметно сглотнул слюну, уже представив на своей тарелке сочный, увесистый кусок пирога. А запивать его буду сливками!
-Садитесь, детки, пока горяченький, – баба Маня аккуратно поставила блюдо на середину стола. – Дорога у вас дальняя, надо хорошо закусить. Анютушка сейчас таре-лочки принесёт.

Я вспомнил, что дед Семён заказывал самовар. Его тоже надо принести. В сенях чуть не столкнулся с Нюськой, спешащей к столу с горкой тарелок.

-Ань, самовар закипел?

-Закипел, закипел. Только, смотри, аккуратно с ним. У него правая ручка хлябает, как бы не отломилась.

Осторожно взяв за керамические ручки самовар, я вынес его к воротам и поставил на стол. Мама заправила заварной чайник и водрузила его на самовар – доходить. Сразу стало уютно. Тень от рябины уже полностью укрыла наше застолье.

Сергей Павлович, поправив всё время сползающие на кончик носа очки, начал ре-зать пирог, раскладывая душистые куски по тарелкам.

-Максимушка, на кухне остались твои любимые сливки, я совсем запамятвала про них, – баба Маня ласково посмотрела на меня, – Не поленись, родненький, сбегай сам. Да прихвати еще вареньице с мёдом – может, кому спонадобится.

За сливками сбегать я не поленюсь!

Наконец, все были в сборе.

-Ну, чаво, мужики? Мне тоже сбегать, ай без нужды? – дед Семён подмигнул отцу.

-Без нужды, папаша. Мы же с Сергеем за рулём…

-Каким таким рулём, сынок?

-Так ведь до Пригожина-то мы на машине приехали.

-Тьфу, ты, едрёна вошь, забыл напрочь! Ну, а ты, Василь Гаврилыч. Тебе никуды не ехать. Да и товарищ вот твой. Как, бишь, величают вас? – дед Семён не терял наде-жду организовать себе компанию под чарку ягодной настойки.

-Григорий Яковлевич, да можно просто – Гриша, – пригожинский голова с молодым аппетитом уминал свой кусок пирога и дедулина чарка его мало привлекала. – Я хоть и на лошади поеду, Семён Лукич, но с Сивкиным болотом лучше на свежую голову об-щаться… Вы как думаете, Василий Гаврилович?

-Да, Сивкино болото любит уважительное отношение к себе. Поэтому давай, Се-мён Лукич под вечер уж не будем с чаркой связываться. Не последний день живём! – Василий Гаврилович примирительно посмотрел на деда. – Найдётся ещё у нас повод приласкать чарочку. А то и две…

Дед Семён сокрушенно махнул рукой и принялся за пирог. Мама налила ему чашку чая, забелила сливками, как он любил.
-Так, значит, сейчас тронетесь? – баба Маня с сожалением посмотрела на отъез-жающих. – И не погостили ладом. И не покормила я вас, как следует. Теперь когда ещё увидимся?

-При первой возможности, маманя, приедем. А к дню рождения – так обязательно!
-Скушно нам без вас, Ванюша. Слава Богу, хоть детки лето побудут с нами…

-Ну, чаво ты, Матрёна, раскрылилась? Чай, у нас топерь аппарат мобильный есть. Чуть што – и побалясничам.

-Так, так, Сеня. Я чего? Я так, – у бабы Мани на глаза навернулись слёзы. – Ты то-гда запрягай, Сеня. Время-то идёт…

Дед Семён, неумело пряча и на него налетевшую грусть, медленно пошёл к лоша-дям. Григорий Яковлевич и мы с Петькой – за ним. Лошади стояли сытые, отдохнувшие.

-Давай, робяты, дрожки выкатывай. А ты, Гриша, промни лошадей-то, айто застоя-лись, родимые.

Григорий Яковлевич, несмотря на свою молодость, умело взнуздал пригожинских лошадей и повёл их по двору. Мы с Петькой выкатили из-под навеса дрожки, оказав-шиеся лёгкими и послушными на ходу, и поставили их в ряд оглоблями к воротам. Бу-ланка забеспокоилась, чувствуя, наверное, выезд. Я подошёл к ней, обнял за морду, потрепал её жёсткую, вычесанную дедом чёлку.

-Мы, Буланушка, дома остаёмся. Это гости от нас уезжают. А ты отдыхай, наката-лись мы с тобой сегодня.

Всё-таки, умное животное – лошадь! Как будто понимая меня, Буланка переступи-ла передними ногами, положила свою морду мне на плечо и скосила большой темный глаз на прогуливающихся подруг.

-Гриша, давай запрягать будем, – дед расправил обе сбруи и разложил их на дрож-ках. – Размялись лошадки, топерь бойко пойдут.

Сколько раз я смотрел, как дед Семён запрягает Буланку, но усвоить этот процесс так и не смог. Вроде, ничего сложного – а вот запомнить, что за чем, не получается. За-то Петька, как заправский конюх, что-то поправлял, подтягивал, проверял. Григорий Яковлевич внимательно следил на его действиями, и оставался доволен.

-Молодец, Петро! Чувствуется школа Семёна Лукича.

Мне было немножко обидно, но Петьку я не ревновал. Получается у человека – ну и хорошо! Может, и я научусь когда-нибудь, хотя вряд ли. Дед Семён тоже радовался за Петьку, но меня не забывал.

-Вот, Гриша, даром, што городской парень, а срушный-от – дед Семён ласково по-хлопал Петьку, затягивающего подпругу, по плечу. Я им с Максимкой сполна Буланку доверяю. Больно они её любят. А как правют справно, чай, видал ноне…

-Хорошие у вас помощники, Семён Лукич. Жалко, что не остаётся у нас в деревнях молодёжи. Но вот если удастся нам осуществить план Василия Гавриловича, Сосновка оживёт. Помяните моё слово!

-Твоими устами, Гриша, да мёд бы пить…

Пока мы возились с лошадьми, родители успели приготовиться к отъезду. Чтобы меньше опечаливать бабу Маню с дедом, церемонию расставания не затягивали. Рас-целовавшись со всеми, выдав нам положенную порцию наставлений, они расселись по своим местам и тронули лошадей. Первым встал Григорий Яковлевич, за ним – отец. Он, кстати, любил править лошадью. Радовался, как ребенок, когда ему выпадал такой случай. Правил умело и с удовольствием. Мама никогда не боялась ехать, если вожжи были в руках отца.

-С Богом, родимые, с Богом! – баба Маня перекрестила отъезжающих и долго смотрела им вслед, пока дрожки не скрылись на спуске к Каменке. Потом, вытерев кон-чиком платка наполненные слезами глаза, устало опустилась на лавочку. Дед пристро-ился рядом. Мы втроём сели напротив стариков.

20. МЕЧТАТЬ НЕ ВРЕДНО

Разговор не клеился. Василий Гаврилович, тоже молча, убрал со стола самовар, потом пришёл за посудой. Когда стол опустел, мы с Петькой подхватили его с двух сто-рон и занесли в сени. Там Василий Гаврилович уже разбросил свой матрац, покрытый чистой белой простынёй и растянулся на нём с какой-то книгой в руках.

-Отдыхайте и вы, ребята. Хватит на сегодня, а завтра у нас с вами большой разго-вор будет. Петя в курсе, мы с ним общих чертах уже кое-что прояснили…

Петька согласно кивнул головой и загадочно посмотрел на меня. Я промолчал. Вернувшись к воротам, мы сели на прежние места и пристально посмотрели друг на друга.

-Потом расскажу, – между прочим бросил Петька и устало прикрыл глаза.

Усталость чувствовалась каждой клеточкой тела. После бурного праздничного дня она враз одолела всех. Только приятная вечерняя свежесть помогала ещё как-то бо-роться с ней. Нюська, прислонившись к бабе Мани, успокаивающе поглаживала её по руке.

-Пойду-ка я, Матрёна, отдохну. Шабаш! Отпраздновались, слава Богу…

-Иди, Сеня, иди, родненький. Приляг, отдохни. Мы с Анютушкой тоже скоро при-дём.

-А я нисколько и не устала, баба Маня, – встрепенулась Нюська. – На улице вон как хорошо, в дом даже идти не хочется.

-Молоденькие вы, детки, крепенькие. Ну и посидим ещё, куда нам торопиться? – баба Маня обняла Нюську и замолчала.
Ни с чем не сравнима прелесть деревенских вечеров! Этих милых, щедрых, не-прихотливых вечеров, которые каждому могут позволить сполна насладиться своей особой умиротворённостью после очередного суматошного дня. Застенчивый отблеск последнего закатного луча, едва слышное лепетание засыпающей листвы, трепетный аромат лугового разноцветья. Грудь наполняется удивительной лёгкостью, усталость сдаётся и куда-то прячется… Но шевелиться нельзя. И говорить – тоже. Малейшая не-осторожность – и волшебное кружево вечерней благодати тут же распустится, спадёт с плеч, снова подставив их выскочившей из своего укрытия усталости.

Сидели долго, каждый думая о своём.

-Ну, что, родимые, сиди не сиди, а пора на боковую, – баба Маня с помощью Нюсь-ки с трудом поднялась с лавочки. – Спасибо, Анютушка. Пошли, проводи меня. Да и самой, чай, баиньки ложиться пора.

Пожелав нам спокойной ночи, баба Маня с Нюськой скрылись за воротами. Мы с Петькой остались одни.

-Слышь, Макс, ты на меня не обижайся, – Петька пересел на мою лавочку. – У меня от тебя никаких секретов нет, ты же знаешь.

-Я и не думал обижаться. С чего ты взял? – здесь я, конечно, покривил душой.

-Ну, когда Василий Гаврилович сказал, что я вроде в курсе каких-то наших разго-воров с ним. Ты же всё время вокруг Анютки крутишься, как с тобой поговоришь? А во-обще, Макс, ты чё, влюбился, что ли?

-Скажешь тоже! Я ещё не враг себе…

-Всё ясно, можешь не продолжать. А с Василием Гавриловичем мы знаешь о чём говорили?

-Скажешь – узнаю.

-Он предлагает свой дом, ну тот, купеческий, отдать под лагерь скаутов. Говорит, отремонтирует его и подарит Сосновке. А областному начальству скажет, что здесь можно будет развернуть лагерь. У нас же в городе есть скауты. Вот здорово было бы! Да?

-Если он это серьёзно, то конечно здорово, – я давно забыл про обиду на Петьку и уже представлял нас сосновскими скаутами. – Отец Константин, я думаю, не откажется помочь организовать лагерь. Это же в его интересах.

-Конечно, поможет, и не сомневайся. А мы будем проводниками. Кто лучше нас знает здешние места? Молодёжи в Сосновке нет, не старики же по пещерам полезут или ещё куда. Анютку тоже с собой возьмём. Куда ты без неё?

-Ну, и ехидина ты, Петька! Глупостями свою голову забил и мою морочишь.

-Да я так, ладно уж. И вообще, Макс, пошли спать. Завтра Василий Гаврилович сам тебе обо всём сам расскажет.

Едва добравшись до своей постели, Петька уснул, как убитый. На сеновале было свежо и вольготно. Я тоже с удовольствием скинул верхнюю одежду и залез под пропи-тавшуюся сенным духом простынку. Засевший в голове рассказ Петьки о намерениях Василия Гавриловича продолжал будоражить моё воображение.

…Громыхнуло неожиданно и сильно. Через мгновение редкие щели между досок залило ослепительным сине-белым светом. По крыше сеновала дробно застучали крупные капли. Пошёл дождь, который весь день ждали и в то же время боялись, что он испортит праздник. А Троицы без дождя не бывает! Вот он и начался. Интересно, поче-му на Троицу почти всегда бывает дождь?

21. РАЗВЕЯННЫЕ СОМНЕНИЯ

На следующий день после Троицы тоже большой церковный праздник – Духов День. С утра были на кладбище. Навестили могилки дяди Володи – младшего брата отца, погибшего в Афганистане, и стариков Крюковых. Баба Маня, конечно, расплака-лась. Нюська, как могла, успокаивала её пока и сама не разревелась. Утешать их взял-ся дед Семён, хотя глаза его тоже были полны слёз. Я от кого-то слышал, что к смерти близких надо относиться спокойно, философски. Но это теория. А в жизни как и в чём ни убеждай себя, смириться с безвозвратной потерей родного человека очень трудно. Если вообще возможно.

Вернувшись домой, каждый занялся своим делом. Мы с Петькой договорились ве-чером сходить на рыбалку, и я начал готовить удочки, спрятавшись от полуденной жа-ры под навесом. Увлечённый работой, я не заметил как ко мне подошёл Василий Гав-рилович.

-Максим, зови своих друзей, потолковать надо.

Откуда-то вынырнула Нюська:

-Дед Семён ставит самовар. Чаю с ягодами хотите? Они такие душистые, такие спелые. Я угостила бабу Маню – она даже пальчики облизнула…

-Аня, всё это замечательно, и мы обязательно пойдём пить чай с ягодами, но сна-чала нам надо обсудить один вопрос. На мой взгляд, достаточно важный. Идёмте на скамейку, а то здесь толком и сесть не на что.

Видимо, услышав нас, из сеней вышел Петька, чего-то пережёвывая за щекой. Ва-силий Гаврилович встал, и мы все вместе пошли к воротам на лавочку.

-Вы знаете что я надумал? Вчера с Петром мы уже поговорили на эту тему, давай-те ещё вместе обсудим. Я предлагаю разместить в Сосновке турбазу. Места благодат-ные, интересные. Люди с удовольствием будут сюда приезжать. Деревня ожила бы! Начать можно с лагеря для скаутов. Как вы на это смотрите?

Нюська не сводила глаз с Василия Гавриловича. Восторженность от услышанного её просто распирала.

-Это же здорово! Это…
-Анюта, погоди, пожалуйста, – Петька вежливым тоном остановил сестру. – Я вам вчера ещё сказал, Василий Гаврилович, что ваш замечательный план пока неосущест-вим.

-Это почему же, Петруня? Ты что, как это неосуществим?

-Да не тарахти ты! В Сосновку дороги нет, вот почему! А через Сивкино болото ни-кто сюда ездить не будет.

Я молча слушал. Идея, конечно, бесподобная, но дорога…

-Без дороги ни о чём и речи быть не может, – бесспорно согласился Василий Гав-рилович. – Я же для этого и Григория Яковлевича попросил с нами приехать. Посмотре-ли мы с ним «зимник», по нему можно отсыпать дорогу без особых проблем. Надо толь-ко быстро оформить отвод земли. А это вопрос как раз уровня главы администрации. Все строительные работы мы с Сергеем Павловичем берём на себя. По нашим прикид-кам, к концу будущего года дорога может быть готовой. Правда, без асфальта пока. Но и по щебёнке можно спокойно на любом транспорте ездить. Так ведь?

-Василий Гаврилович, а чем мы можем вам помочь? Мы бы с удовольствием, – ис-кренность, азарт купеческого внука меня подкупили.

-А вы займетесь домом, Максим. Вы бы видели, какой проект его реставрации раз-работал Иван Семёнович! Игрушка! Этим летом я планирую с домом управиться. Через недельку сюда приедут рабочие. Вы им будете помогать?

-А вы как думаете, – я чуть было не обиделся на Василия Гавриловича.

-Не сомневаюсь!

Василий Гаврилович встал с лавочки. Глаза его горели, как и у нас. Тёплая, но не скрывающая волевого выражения лица, улыбка располагала и обнадёживала.

-Тогда – по рукам! – тоже поднявшись на ноги, Петька протянул свою руку Васи-лию Гавриловичу. Их рукопожатие я скрепил своей рукой, а сверху опустилась малень-кая ладонь Нюськи. – Всё, союз заключён! Пошли пить чай с ягодами!

После чая решили отдохнуть. День Святого Духа – большой праздник, работать сегодня было не принято. Василий Гаврилович, взяв свою книгу, улёгся в сенях, Петька полез на сеновал, а я расположился на диване в «зале». Баба Маня с Нюськой сказали, что ложиться не будут, и усевшись в кухне-передней друг против друга, завели о чём-то увлечённый разговор. Дед Семён пошёл к своему другу. «Надо проведать Андрюху, ча-во он там», – предупредил нас дед перед уходом.

Поудобнее устроившись, я задремал. Но вот пелену сладкой дремоты осторожно прорвало тихое воркованье бабы Мани.

-…Хороший он человек, Анютушка. Только в семье у него нелады. Когда он решил забрать к себе отца, Гаврилу Михалыча, на излёте его дней, чтобы присматривать за ним, жена-то и взбеленилась.

-Это почему же? Как можно оставить старого больного человека одного? Да к тому же родного отца!

-Эх, доченька. Разные люди бывают. У которых ни совести, ни Бога в душе. Не ду-мают, что с ними станет под старость. Беда! Тогда Василий Гаврилович взял да купил себе маленькую квартиру у вас в городу, и перебрался в неё вместе с отцом. А хоромы, в которых он с семьёй жил, оставил жене и дочери. У него дочь постарше тебя годков на пять, в каком-то аниституте, вроде как, учится. Ну, да Бог с ними. Было бы о ком го-ворить. Когда Гаврила Михалыч преставился, Вася схоронил его по-людски и дал обет выполнить последнее отцовское распоряжение.

-Обет – это как клятва, да?

-Да, Анютушка, это клятва перед Господом Богом. Не каждому такой крест по си-лам. И уж если ты его взвалил на себя, то неси без ропота и не вздумай сбросить – бе-ды не миновать.

-И чем же он поклялся, баба Маня?

-Отец завещал ему во всём помогать Сосновке. Вот он и дал обет сначала восста-новить у нас церковь, а потом сделать так, чтобы в деревню потянулись люди, чтобы Сосновка не сгинула с лица земли. Дай Бог ему, родимому, сил и здоровья.

-Значит, Василий Гаврилович очень богатый человек.

-Богатство его, Анютушка, от Бога. И оно не иссякнет, пока Вася на добрые дела его направляет. А бывает и другое богатство, известно от кого. Вот оно-то, доченька, рано или поздно всё одно прахом пойдёт или тюрьмой обернётся…

-А с дочерью он встречается?

-Как же! Они знаются. Чай, дочь-то взрослая, всё должна понимать. Может, серд-цем она в отца. Дай-то Бог! Вася помогает ей. Как же!..

Я давно проснулся. Рассказанное бабой Маней, ещё и ещё раз меня убедило в том, что никогда не суди о человеке, не узнав его со всех сторон. Первое впечатление может быть очень обманчивым, и по нему нельзя делать выводы о новом знакомом. С этими мыслями я вышел в кухню к бабе Мане и Нюське. Не подавая вида, что слышал их разговор, спросил, между прочим:

-А где у нас Петька?

-Дрыхнет на сеновале, – съязвила Нюська. – Где ж ему ещё быть?

-Пойду, разбужу.

Я направился к двери.

-Максик, я с тобой! Один ты с Петруней не справишься.

Баба Маня с милой улыбкой покачала головой. Она всё понимала, эта добрая ста-рушка. И понимала, наверное, больше нас…
Со двора раздавался заливистый Петькин смех. Ему вторило отрывистое мужское похохатывание. Мы переглянулись.

Петька не спал. Он сидел с Василием Гавриловичем под навесом и над чем-то от души хохотал. Мы подошли, успев заразиться их смешливым настроением. Прислу-шавшись, я понял, что здесь травят анекдоты.

-Или вот ещё, – прокашлялся сквозь смех Василий Гаврилович. – Богатенькие ро-дители решили пристроить своего бездарного отпрыска в консерваторию. Но он не умел играть ни на каком инструменте. Тогда договорились, что мальчику достаточно будет ударить в тарелки, и его зачислят. Вся семья собралась за столом, приготовив-шись к радостной встрече новоиспечённого студента… Вдруг на пороге появляется ви-новник торжества в слезах и соплях. «Не поступил». – «Как так – не поступил?» – «Про-мазал»…

Мы чуть не упали со смеху. Ведь над анекдотом смеются не только потому, что он смешной, а как ещё его рассказали. Василий Гаврилович делал это мастерски: тон, ми-мика… Чтобы рассмеяться, достаточно было посмотреть на рассказчика. Вот чего я не ожидал, того не ожидал. Нюська тоже была приятно удивлена доступностью и открыто-стью характера Василия Гавриловича. Стена отчуждения рухнула. Мы окончательно прониклись к этому человеку уважением и полным доверием.

22. И СНОВА КУПЕЧЕСКИЙ ДОМ

Перед тем как приступить к детальному обследованию старого купеческого дома, Василий Гаврилович собрал нас на очередной совет. Бабу Маню тревожить не стали, а деда Семёна пригласили.

-У меня такое правило: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Поэтому давайте ещё раз уточним план наших действий – и за работу, – Василий Гав-рилович говорил быстро и чётко. – Ваша задача – дом моего деда. Первое – детально обследовать этот объект, второе – дать свои предложения по его перепланировке под базу скаутов…

-Чаво?

-Ребята потом объяснят, Семён Лукич. И третье – оказать помощь строителям на подсобных работах. Ясно?

-Ясно! – за всех ответил Петька.

-А вас, Семён Лукич, я хочу попросить взять под контроль всю работу по дому. Здесь нужен опытный глаз.

-Со всем нашим удовольствием, Василь Гаврилыч!

-А ещё надо организовать его охрану. Как только дом оживёт, его сразу перестанут бояться, а значит, и непрошенные посетители могут появиться. Думаю, в сторожа оп-ределить двоих: вас, Семён Лукич и кого-то на ваше усмотрение.

-Дык, Андрейку, конечно. Ково же боле?

-Вот и хорошо. Тогда прямо сейчас и отправимся к дому. Посмотрим, что там и как. Надо определиться с объёмом предстоящей работы. Да и вообще…

Василий Гаврилович вдруг сник, как будто что-то вспомнил, но быстро взял себя в руки. Мы втроём озадаченно переглянулись между собой.

-Дык, я за Андрейкой побёг, коли так.

Дед Семён, воодушевлённый участием в таком важном деле, действительно, чуть ли не бегом направился к своему другу.

-Вот не могу я, ребята, почему-то войти в этот дом, – Василий Гаврилович обвёл нас тёплым, проникновенным взглядом. – Несколько раз доходил до ворот, а войти не смог. Как сила какая-то не допускает, честное слово.

-А если вы приняли такое хорошее решение, то дом вас обязательно теперь впус-тит. Нас же впустил…

Бедная Нюська! Под взглядом брата она готова была раствориться, испариться, рассыпаться на мелкие кусочки – всё что угодно. Разрядил напряжённость Василий Гаврилович, поняв, что Нюська выдала нашу тайну.

-Так вы там уже были? – с непринуждённой улыбкой спросил он. – И молчите! Так вы, получается, уже настоящие скауты, разведчики. Молодцы! Тогда пошли, продолжим ваши исследования!

Мы вышли со двора. Было не жарко. Солнце время от времени прикрывалось бе-лым пологом облаков, а северный ветерок приносил приятную прохладу.

На противоположной стороне улицы показались наши деды. Они спешили, на ходу о чём-то разговаривая и энергично размахивая руками. Едва поздоровавшись, дед Ан-дрюха высказал своё видение предстоящего.

-Дело, Вася, конечно, доброе. Но вот втемяшилось мне в голову, что нечисто там. Ну, подумайте, сколь годов дом простоял, и к нему никто не подходил! Озорства ради хоть кто бы залез в него. Никого! Заколдованный, что ли? Беды не случится ли, ежели мы туды нагрянем?

-Всё будет нормально, дед Андрей, – успокоил старика Василий Гаврилович. – Нас много, чего нам бояться?

-Так-то оно так, конечно…

-Андрейка, не балаболь! – дед Семён остановил друга. – Тебе ли, старому охотни-ку бояться чего-то?

-Мне? Бояться? Да я хоть щас на медведя!

-Андрейка!

-А что? Только медведь-то – вот он, видишь его. А там…

-И что в доме творится, увидим, дед Андрей, – Василий Гаврилович ободряюще улыбнулся. – Шесть пар глаз – неужели не разглядим? Пошли, время дорого!

Шли быстро. Деды от нас не отставали. Перед воротами остановились. Дед Анд-рюха перекрестился.

-Ну, с Богом! Ты, Сёмка, от меня не отставай, а не то заблукаешь где, ищи тебя опосля.

-Молчком иди, Андрейка, – дед Семён урезонил друга. – Молчком-то оно поначе будет.

Дед Андрюха с опаской, но всё-таки первым вошёл в ворота. Для нас во дворе уже ничего нового не было, а вот Василий Гаврилович стал с нескрываемым интересом ос-матриваться. Деды в растерянности остановились у ворот, не решаясь пройти дальше.

-Макс, мы же фонарь не взяли! – ошарашил меня Петька. – Ведь на самом виду стоял – и забыли!

Петька вприпрыжку помчался домой, а мы с Нюськой подошли к двери в первый этаж и открыли её.

Старики, прячась, как дети, один за другого, не переступая порог, заглянули в тем-ноту.

-Куды же этот ход ведёт? – заинтересовался дед Андрюха.

-В лавку, поди, ай в кладовую, – ответил другу дед Семён. – А может, для людей какое-никакое жильё там было. Чай, Михал Фёдрыч и прислугу доржал. Пошли, по-смотрим. Чаво напрасно гадать-от?

-Дед Семён, подождите. Сейчас Петруня фонарь принесёт. Там темно, всё равно ничего не увидите.

-И то верно, Аннушка. Подождём, Андрейка. Куды нам спешить? Петруха – малец проворный, мигом фонарь доставит. Посиди вот на лужке, отдохни.

Деды, покряхтывая, осторожно опустились на траву прямо напротив открытой двери. Мы с Нюськой отошли к Василию Гавриловичу, который, заложив руки за спину, ходил взад-вперёд по двору, о чём-то думая.

-Максим, а откуда вы в дом заходили? Снизу или как?

-Через парадное крыльцо. Идёмте, мы вам покажем.

Не останавливаясь в прихожей, мы сразу прошли в гостиную.

-Не плохо жил дед! А, ребята?

-Купцы второй гильдии плохо, наверное, не жили, – нашёлся я, что ответить. – Да ещё при двух медалях!

Василий Гаврилович обратил внимание на портреты купеческой четы. Долго, внимательно всматривался в родные, но не знакомые лица.

-Отец мой – вылитый Михаил Фёдорович. Надо же какое сходство! А бабка, ви-дать, цену себе знала, не смотри, что в деревне жила, – Василий Гаврилович с улыбкой разглядывал портрет купчихи. – Пелагия Степановна её звали. Отец её просто бого-творил. Сколько они с ним пережили, как уехали из Сосновки!

-А почему они бросили всё и уехали из такого дома? Ведь их же никто не выгонял. Как рассказывает дед Семён, деревенские к ним хорошо относились.

-Тогда было страшное время, Максим. В конце тридцатых нашу страну захлестну-ли репрессии. Виноват, не виноват – людей без разбору бросали в лагеря, а то и рас-стреливали. Бабка боялась за сына, моего отца. Как же – выходец из купеческой се-мьи! Враг народа! Вот она и металась, бедная, по России – от одного родственника к другому. И никто не принимал, все боялись доноса, что приютили бывшую купчиху.

-Что же это за родня? – возмутилась Нюська. – Разве так можно?

-Не будем их судить, Аня. Всё уже позади… А мама у меня тоже, ребята, была очень красивой, как и бабка! – Василий Гаврилович, тепло улыбнувшись, решительно ушёл от неприятной ему темы разговора. – И очень доброй, сердобольной. Они с отцом до последнего дня не бросали бабку. А одно время отец собирался вернуться в Со-сновку, но мама не захотела завозить меня в такую глушь…

23. СТРАШНАЯ НАХОДКА

-О! А я вас по всему двору ищу, – в комнату вошёл Петька с керосиновым фонарём в руках. – Деды уснули на солнышке, как коты, где вы – спросить не у кого.

-Петрунь, а спички ты не забыл, – не утерпела, чтобы не подколоть брата, Нюська.

-Не забыл, не беспокойся. Откуда начнём, Василий Гаврилович?

Вид у Петьки был деловой, серьёзный.

-Ну, если деды наши задремали, – со смехом ответил Василий Гаврилович, – не будем их тревожить. Они нам ещё нужны будут. Давайте посмотрим, что у нас здесь, на верху, имеется. Вы кроме прихожей и гостиной больше нигде не были?

-Нет, не были. А, что если вот эту дверь открыть? Посмотрим, что там. Ключи дай-те, пожалуйста…

Петька взял из рук Василия Гавриловича связку ключей и быстро нашёл нужный. Мы вошли в небольшую, сравнительно свободную от паутины комнату, предназначение которой определить было трудно. Круглый стол у окна, три жёстких стула, громоздкий шкаф… Справа от двери невысокое резное ограждение предупреждало о широком спуске на нижний этаж дома. Вниз вела пологая лестница с широкими ступенями. Пер-вый её марш заканчивался площадкой, достаточно освещённой окнами комнаты.

-Ну-ка, я посмотрю, что там такое.

Петька быстро спустился по ступеням.

-Ба! Да здесь ещё две двери. Макс, я где-то ключи положил, принеси, пожалуйста.
Ключи оставались в только что открытой двери. Забрав всю связку, я спустился на площадку. Пока Петька подбирал ключи, я внимательно осматривал двери. Они бы-ли обычного размера, располагались друг против друга. Правда та, которая находилась слева казалась массивнее, на ней висел большой замок, запиравший толстую широкую щеколду.

-Петьк, давай попробуй открыть вот эту дверь. Интересно, что за ней находится, если она так надёжно заперта.

-Сейчас попробуем. У меня, кажется, уже открывается.

Дверь, закрытая на внутренний замок, поддалась нам быстро. За ней начинался второй марш лестницы с такими же широкими ступенями. Сплошную серую паутину с трудом пронизывали солнечные лучи. Спустившиеся к нам Василий Гаврилович и Нюська с любопытством заглядывали во внутрь.

-Ясно, отсюда мы, скорее всего, попадём в лавку или людскую, – сделал заключе-ние Василий Гаврилович. – Но сначала надо побороть паутину.

Петьку передёрнуло. Он, видно, вспомнил паутинное царство, в котором ему уже довелось побывать. Поэтому он предложил попытаться открыть противоположную дверь.

-Давайте посмотрим сначала, что за той дверью, – предложил он, – а потом начнём борьбу с паутиной.

Никто не возражал. Ключ от висячего замка заметно отличался от других, поэтому открыть его не составило труда. Откинув щеколду, Петька потянул дверь на себя. Она немного подалась, но дальше почему-то не открывалась.

-Дай-ка я, Петя, попробую.

Василий Гаврилович обеими руками взялся за скобу и понемногу, туда-сюда рас-качивая, стал открывать застывшую на заржавевших петлях дверь.

-Так же, как во дворе – приржавела, – вставила своё слово Нюська, не проронив-шая до этого ни слова.

Из-за двери опахнуло керосином и дёгтем. Эти запахи нам были знакомы: один – по керосиновому фонарю, другой – по смазке тележных колёс во дворе у деда Семёна.

-А здесь, ребятки, у Михаила Фёдоровича был, видимо, товарный склад, – предпо-ложил Василий Гаврилович, открывший, наконец, дверь полностью.

Бездонная темнота не внушала к себе доверия.

-Надо фонарь засветить. Петруня, где у тебя спички?

Петька молча протянул сестре коробок спичек. Нюська проворно поднялась на-верх, запалила фитилёк дедова фонаря, оставленного нами в гостиной, и полная ре-шимости начать исследования купеческого склада, первая шагнула в расступившуюся перед ней темноту.

-Здесь чисто, паутины нет. Керосином почему-то пахнет сильно, паукам здесь не по душе пришлось, – весело тараторила Нюська, наверное, для смелости. – Максик, ай-да, не бойся! Василий Гаврилович, Петруня! Смотрите только осторожнее, лестница здесь крутая.

Мы начали спускаться вслед за Нюськой, держащей фонарь на вытянутой руке. Его не слишком яркий, но устойчивый свет уже позволил с точностью определить, что мы находимся в купеческих закромах. Лестница кончилась. Под ногами оказались ров-ные каменные плиты, какими были выложены многие дворы в Сосновке. Этот песчаник, по словам деда Семёна, веками выламывали в оврагах вдоль Каменки. Подвал был су-хим и хорошо проветриваемым невидимой вентиляцией. Между прочим, каким-то обра-зом проветривался весь дом, на что обратил внимание и Василий Гаврилович. Ни в од-ной комнате не чувствовалось застоявшегося, неприятного запаха, какой обычно появ-ляется в долго закрытом помещении.

Свет фонаря выхватывал какие-то бочки, может быть, как раз с керосином или дёгтем, штабеля полуразвалившихся ящиков. Вдоль одной стены шли ряды широких полок, заваленных тюками разноцветной ткани, разными свёртками, банками…

-А-а-ай-я! Ай-ай! А-а-а-й!

От дикого нечеловеческого крика Нюськи мы оцепенели. Не видя нас, и продолжая дико кричать, она метнулась к стене с полками, за что-то запнулась и упала. Чудом не разбившийся фонарь, выпавший из её руки на что-то мягкое, продолжал светить. Мы бросились к Нюське. Василий Гаврилович осторожно поднял её, посадил на подвер-нувшийся под руку ящик, сдёрнул с полки несколько тюков ткани, переломившихся при падении на пол, и подложил их под спину. Нюська была без сознания.

-Максим, быстро воды, – скомандовал Василий Гаврилович.

Не помня себя, я пулей выскочил из подвала, чуть не сбив с ног дедов, спешивших на разбудивший их крик. Вода была рядом: вдоль купеческой усадьбы протекал всегда полноводный ручей, убегавший в овраг за деревней. Но чем её зачерпнуть? Сознание сработало моментально. Не сбавляя скорость, я вернулся в дом, догнал обалдевших от происходящего стариков и на ходу сорвал с головы деда Семёна его неизменный кар-туз. Не оглядываясь, бросился к ручью.

Когда с полным картузом воды я снова пустился в подвал, Нюська начала прихо-дить в себя. Василий Гаврилович умыл её холодной водой, слегка похлопывая по ще-кам.

-Энто чаво здесь у вас? Господи! Все живы ли?

Запыхавшиеся деды почти на ощупь приближались к нам. Громкий голос деда Се-мёна окончательно вывел Нюську из забытья. Она открыла свои большие глаза, ещё полные страха и отчаяния.

-Ну, и чего ты испугалась, глупышка? – ласково спросил её Василий Гаврилович. – Что за страх выскочил на тебя?

Нюська не улыбалась, как обычно. Она даже говорить ещё не могла. С трудом подняв руку, она показала куда-то в глубь склада.

-Там…

Дед Семён, Петька и я остались рядом с Нюськой, а Василий Гаврилович с дедом Андрюхой, взяв фонарь, пошли в указанном направлении. Пройдя шагов десять, они остановились. Дед Андрюха попятился, согнулся и часто-часто закрестился. Мы с Петь-кой не выдержали и тоже пробрались на свет фонаря. То, что мы увидели, было не для слабонервных. В углублении от двух рядом стоящих деревянных бочек на куче то ли зерна, то ли какой-то крупы, высыпавшейся из сгнившего мешка, сидел скелет челове-ка, прикрытый местами кусками истлевшей одежды, обутый в сапоги. Череп страшно зиял глазными впадинами и раскрытыми челюстями с почти полными рядами зубов. Одного беглого взгляда на этот ужас мне было достаточно, чтобы понять состояние Нюськи.

-Дед Андрей, что будем делать?

-Делать? Чего делать, Вася? Я того… Сёма, подь сюды!

Подошёл дед Семён. Увидев скелет, он оторопел. Но, немного постояв, перекре-стился и подошёл поближе к страшной находке.

-Ты кто такой будешь, горемышный?

Дед дотронулся до сапога, из которого торчали кости ноги. От этого прикосновения скелет стал рассыпаться на отдельные кости, обрывая остатки висевшего на нём тря-пья. Нарушилась опора черепа, и он скатился прямо к моим ногам. Стоявший рядом дед Андрюха метнулся в глубь подвала. Мы с Петькой тоже невольно отступили. У кос-тей остались только Василий Гаврилович и дед Семён.

-Куда убёг, Андрейка? Испужался, ай чаво?

-Это я испужался, Сёма? Ты думай головой-то! Я только глянуть отошёл, где здесь дверь. Не через верх же сюды люди заходили.

-А, правда, – спохватился Василий Гаврилович, – ведь должен быть вход в подвал. Пошли, ребята, поищем.

Высоко подняв фонарь, Василий Гаврилович стал внимательно присматриваться. И только сейчас мы с Петькой поняли, что дверь, обнаруженная нами в первое посеще-ние купеческого дома, вела именно в склад. Перебросившись несколькими фразами, мы медленно пошли вдоль стены, противоположной той, что была завешана полками с товаром.

-Петьк, вот она, эта дверь, – я схватил друга за рукав. – Смотри!

В арке толстенной каменной стены действительно была дверь. На ощупь – метал-лическая или обитая металлом.

-Василий Гаврилович, нашли! – позвал я. – Идите сюда!

В свете фонаря мы увидели, что дверь заперта изнутри на длинный кованый крю-чок. Откинув запор, я толкнул дверь наружу. Она открылась почти без скрипа. Лучи по-луденного солнца решительно ворвались в подвал. Обрадованный дед Андрюха, при-крывая глаза рукой, остановился на пороге.

-Вася, я в церковь. Батюшку упредить надо. Дело не шутейное, сам понимашь.

-Надо, дед Андрей, конечно надо. Сходи, а мы подумаем, что дальше делать.

Пока суть да дело, мы с Петькой вернулись к Нюське. Она оставалась ко всему безразличной, и даже никак не отреагировала на наше появление.

-Ань, пошли на воздух, – предложил я, – чего здесь сидеть в темноте?

-Не хочу двигаться, я здесь пока посижу. Идите, не беспокойтесь…

Постояв немного около Нюськи, мы подошли к деду Семёну, продолжавшему ос-матривать найденные останки.

-Максимка, ты бы сбегал домой да принёс какую-никакую тряпицу покрепше и ру-кавицы. Айто благо без них кости-от перебирать.

-Сейчас принесу, дедуль. Ты пока не трогай здесь ничего руками, мало ли что…

-Я с тобой, Макс!

-Нет, ты лучше за сестрой присмотри. Как её одну оставлять? Я быстро!

Пока мы с бабой Маней нашли подходящую тряпицу, пока она откопала в сундуке новые кожаные перчатки, видно, когда-то подаренные деду Семёну и ни разу им не на-дёванные, пока я вернулся назад, в подвале уже находились отец Константин и дед Андрюха.

-Ну, Матрёна, едрёна вошь, таку вещь прислала. И топерь куды их? На выброс только, – ворчал дед Семён, натягивая на руки принесённые мной перчатки. – Никто но-не добро не берегёт. Никто!

-Здоровье твоё дороже перчаток, дедуль. Ты что, голыми руками эту страсть раз-бирать стал бы?

Снова взглянув на череп и кости, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Дед Семён промолчал. Подошёл дед Андрюха.

-Давай с Богом, Сёма, складывай всё в одно место, да унесём куды-нибудь. Айто вон твоя девонька до сих пор отойти не может с перепугу.
Дед Андрюха расстелил тряпицу, переданную бабой Маней. Тщательно её рас-правляя, он вдруг присмотрелся к чему-то на полу, посветил фонарём и поднял два ме-таллических кружочка, мягко звякнувших у него на ладони.

-Чаво ты там ишо нашёл, – недовольно спросил дед Семён, всё еще сердитый за новые перчатки.

-Деньги, похоже. Ай, нет? Как ты думашь, Максимка?

Он поднёс ладонь к фонарю, и я увидел две медали, Они были точно такие, как на портрете – золотая и серебряная.

-Это медали, дед Андрей. Ими купец был награждён самим императором за заслу-ги, за пользу России.

-Во-он оно что… Сурьёзный, выходит, купчина был наш Михал Фёдорыч, Царствие ему небесное.

-Возьми-ка, Андрейка, вот ишо.

Дед Семён подошёл к другу и положил ему на ладонь с медалями круглую коро-бочку на длинной цепочке.

-Часы это по моему разумению, – важно произнёс он и снова принялся за разборку костей.

Дед Андрюха сунул найденные вещи в карман своих брюк и принялся помогать деду Семёну. Отец Константин, с интересом прохаживаясь по купеческому складу, ос-тановился около стариков.

-Отче, здесь ишо книга какая-то! – дед Семён, покряхтывая, нагнулся и поднял с пола толстую книгу в темном кожаном переплете. Он аккуратно протер её верх рукавом и, держа обеими руками, протянул отцу Константину. – Чажолая, едрёна вошь, как ка-мень.

В начале книгу никто и не заметил, поскольку внимание всех было сосредоточено на останках купчины. Нюська продолжала безмолвно сидеть на ящике, а мы с Петькой обступили батюшку. Подошел и Василий Гаврилович. Отец Константин перекрестился, присел, осторожно положил книгу на колено и раскрыл. Начал листать: один лист, дру-гой, третий… Вернулся к титульной странице… Руки его заметно задрожали. Он под-нял на нас покрывшееся потом лицо и прошептал:

-Да это же Острожская Библия… Иван Федоров… 1581 год… – отец Константин за-крыл книгу, истово перекрестился. – Божий дар, Божий дар! Ей же цены нет! Понимае-те? Цены нет!.. Михаил Федорович, Царствие тебе небесное…

Мы с удивлением смотрели на старинную книгу, мало что понимая из восторжен-ного лепета батюшки. Василий Гаврилович взглянул на нас, недоуменно пожал плеча-ми и, не нарушая торжественного забытья отца Константина, отошёл к суетившимся около останков купца старикам. Петька двинулся за ним, а я как-то непроизвольно ока-зался около Нюськи.
-Ань, ну ты как, очухалась немножко? Испугалась, да? – я присел на корточки и на-крыл Нюськину ладонь своими ладонями. Пальцы были холодные, слегка подрагиваю-щие. Я осторожно начал их растирать. Нюська не сопротивлялась. Она благодарно по-смотрела на меня и положила свободную руку мне на голову.

-Максик, это действительно Михаил Федорович? А кто его узнал? Дед Андрюха, наверное? – Нюська начала приходить в себя, при последнем вопросе даже улыбну-лась.

-Дед Андрюха узнал, конечно, в этом и сомневаться не надо было, – мне хотелось хотя бы немного развеселить Нюську. – По костям, по черепу. Нет, Анюта, там нашлись медали Михаила Федоровича, как на портрете в гостиной, и его часы на цепочке. Золо-тые, наверное… Вот это самые надежные подтверждения, чей скелет ты нашла. – Я почувствовал, как Нюська вздрогнула и ладонь её снова похолодела. – Ань, пошли на улицу, здесь уже ничего интересного не будет.

Нюська послушно встала с ящика и, не отпуская моей руки, медленно двинулась к выходу из подвала. Проходя мимо всё ещё неподвижно, прямо на полу сидящего с кни-гой отца Константина, она бросила на меня вопросительный взгляд, но промолчала. Я тоже не стал ничего говорить. Поднявшись по ступенькам, мы вышли во двор, залитый солнцем и забитый народом.

Здесь уже была вся Сосновка – от мала до велика. «И когда только успели узнать? Или дед Андрюха постарался?»

В толпе я увидел бабу Маню, с трудом пробрались к ней.

-А, батюшки! Милая моя Анютушка, что это с тобой? – баба Маня обняла Нюську за плечи и отвела в сторону. – И надо тебе это? Испужалась, поди, до смерти? Эка вон, шкелет нашёлся! Господи, прости нас грешных.

-Так ведь Аня и нашла скелет-то, – не без гордости объявил я. – Конечно, испуга-лась, но как видишь – не до смерти.

-А, батюшки! Так, что ли, Анютушка? Да как же это? А, батюшки! Пошли, девонька, домой, я тебя чаем напою, а ты мне всё и расскажешь. Дед Андрейка сказывал чего-то бабам, да я толком-то не поняла, да и галдят бабы-то больно. Пошли, моя хорошая, пошли. Максимушка, ты бы тоже шёл с нами. Сеня придёт – узнаем, что к чему…

-Нет, баба Маня, я пока здесь останусь. Может, помочь чем надо будет. А вы иди-те, я не долго.

24. ОСТРОЖСКАЯ БИБЛИЯ

Проводив взглядом Нюську с бабой Маней, я бегом вернулся в подвал. Было не совсем приятно заходить туда, вроде как в могилу, но любопытство по поводу найден-ной книги распирало меня. Вокруг отца Константина собралась целая группа людей. Увидев Василия Гавриловича с дедом Семёном и Петькой, я осторожно пробрался к ним. Батюшка был торжественный, как в церкви. В руках он держал найденную книгу и негромко, но внятно о чём-то говорил. Я стал прислушиваться.
-…И вот после того, как взбунтовавшаяся чернь разгромила его типографию в Мо-сковском кремле, наш достопочтенный первопечатник диакон Иван Фёдоров со своим помощником обосновались у литовского гетмана Хоткевича в его имении в Заблудове. Сюда и перевезли они с Божьей помощью остатки той самой типографии, в которой в Москве изготовили первопечатные Евангелие и Апостол. В Заблудове первой печатной книгой Ивана Фёдорова было «Евангелие Учительное», потом он напечатал Псалтырь и Часослов. Вскоре, к несчастью, покровитель типографии гетман Хоткевич умер. Иван Фёдоров вынужден был перебраться во Львов. Дела там толком не пошли, он разорил-ся и типографию заложил. Но Бог не без милости. Московского первопечатника из Львова вызвал к себе князь Константин Острожский, задумавший напечатать на цер-ковно-славянском языке первую русскую Библию в открытой им типографии. Вот так в 1581 году и появилась знаменитая Острожская Библия, – отец Константин с благогове-нием поднял над головой книгу, которую всё время обеими руками держал перед собой.

Теперь я понял, с какой книгой умирал купец. Где-то я уже слышал об Острожской Библии, но без особого внимания. Поэтому рассказ отца Константина меня очень заин-тересовал:

-За основу был взят список Геннадиевской Библии, была такая. А сверяли с гре-ческими рукописями. Трудно сказать почему, но Иван Фёдоров отказался от иллюстра-ций, используя простое орнаментальное оформление. Вот посмотрите: здесь орнамент, здесь концовочка, а вот снова орнамент. Скромно и изящно. Тираж Библии по тем временам был достаточно большим – около тысячи экземпляров. Текст разложили на 1256 страниц и завершили его издательским знаком Ивана Фёдорова с датой выпуска. Появление Острожской Библии был крупным событием. Его никто не оставил без вни-мания. Изданием был очень доволен даже Иван Грозный. Он сразу же один экземпляр из свих рук подарил послу английской королевы. А князь Острожский выслал экземпляр папе Григорию XIII. Так весь тираж и разошёлся по свету. Потом Острожскую Библию переиздавали. Но настоящую ценность имеет, конечно, издание Ивана Фёдорова. На-сколько я знаю, до наших дней уцелело около двухсот её экземпляров. И вот надо же – Бог послал нам ещё один! Господи, воистину, на всё воля твоя! – отец Константин ещё раз любовно посмотрел на Библию, ласково погладил её кожаный переплёт и протянул книгу Василию Гавриловичу.

-Это ваша семейная реликвия. Храните её, как память о Михаиле Фёдоровиче, Царствие ему небесное. Ваш дед по воле Божией хорошо позаботился о своём внуке, оставив в наследство целое состояние. Любой серьёзный библиофил за Острожскую Библию в таком идеальном состоянии без лишних разговоров даст около полумиллио-на рублей. За какие-то большие добрые дела, Василий Гаврилович, Господь послал вам такую награду. Цените это и прославляйте Спасителя нашего.

Растроганный Василий Гаврилович молча, с поклоном принял у отца Константина Библию и приложился к её переплёту губами. Все свидетели этой сцены замерли в оцепенении. Я не думаю, что кто-то позавидовал внуку купца Подрядова, просто собы-тия дня были настолько впечатляющими, что некоторые их участники уже были на гра-ни шока.

25. МЫ – СКАУТЫ?

-Расступись, православные, расступись!

Дед Андрюха с деловым видом расчищал дорогу идущим за ним Ивану Макарови-чу Карнаухову и деду Семёну, которые осторожно несли завёрнутые в плотную чистую тряпицу останки купца Подрядова. Мы невольно пошли следом. Народу во дворе не убавлялось. Всем интересно было воочую убедиться, что же нашли в подвале купече-ского дома. Но дед Андрюха был категоричен:

-Я так вам доложу, бабоньки. Не толпитесь, особливо интересного ничего здесь нету. Когда дело оформится бумагами, проводим Михал Фёдрыча в последний путь. Как положено, по християнски. А топерича расходитесь по домам, не мешайте нам ра-ботать. Придёт время, я вам всё сообчу.

Сосновцы нехотя, останавливаясь и оглядываясь начали расходиться. Василий Гаврилович, крепко держа под мышкой Библию, с кем-то разговаривал по мобильнику. Мы с Петькой присели на корточки и ждали дальнейшего развития событий. Вышел из подвала и отец Константин. Он остановился над страшной находкой.

-Как же лучше всё обустроить-то нам? Семён, – обратился батюшка к деду, – ты бы прошёлся по деревне, позвал две-три женщины помоложе, чтобы прибрались они в до-ме. Хотя бы в большой комнате. Там гроб и поставим до выноса.

-Дык, домовину-то, чай, сработать перва надо. А бабёнки щас сбегутся, только кликни.

-Об этом не беспокойся, Семён Лукич, – вступил в разговор Василий Гаврилович. – К вечеру привезут гроб и участковый из Пригожина приедет. Так что прав отец Констан-тин, надо бы в доме прибраться.

-Василий Гаврилович, зачем кого-то звать? Мы сами приберёмся. Сейчас только сестру позову…

Петька, не дожидаясь ответа, скрылся со двора. Я хотел побежать вместе с ним, но Василий Гаврилович остановил.

-Максим, возьми Библию и унеси её, пожалуйста, дом. В гостиной где-нибудь по-ложи аккуратно. Потом разберёмся, что с ней делать.

-А нам чего делать? Может, ещё пособить чем?

Я только сейчас увидел, что у тряпицы с останками продолжал стоять Иван Мака-рович Карнаухов. Рядом с ним был его зять, Игорь.

-Идите, мужики, отдыхайте. Вы и так хорошо помогли. Спасибо вам! – поблагода-рил Василий Гаврилович. – Если что, позовём.

Попрощавшись, Карнауховы ушли.

Вскоре появились Петька с сестрой. Нюська с опаской покосилась на тряпицу у входа в подвал и больше не отходила от меня ни на шаг. Порядок в гостиной навели быстро. Настежь открыли окна, протёрли пыль с мебели, все негодные полуистлевшие вещи аккуратно сложили в кучку во дворе под навесом, Нюська тщательно вымыла пол. Большой стол разобрали и вынесли из комнаты. На комоде установили портрет купца, снятый со стены. Нюська где-то обнаружила чёрную ленточку и укрепила её на угол портретной рамки. Рядом положили найденную Библию.

Неожиданно поднявшийся из кладовой по внутренней лестнице Василий Гаврило-вич заставил нас вздрогнуть. Остановившись на пороге гостиной, он удовлетворённо осмотрелся.

-Спасибо большое, ребята. Бегите домой и отдыхайте. А я здесь пока останусь с дедами…

-Вася, а Вася! Я ведь чего забыл! А если бы обронил где?

Запыхавшийся дед Андрюха вместе с таким же взволнованным дедом Семёном появился в прихожей со стороны парадного входа. В кулаке у него было что-то зажато.

-Что случилось, дед Андрей?

-Находку нашу совсем забыл отдать тебе, Вася, – дед Андрюха передохнул и раз-жал кулак. – Сунул давеча в карман, да в суматохе-то и запамятвовал про них.

В руке у деда оказались две медали и большие карманные часы с длинной тол-стой цепочкой. Часы были грязные от размытой потом ладони пыли. Но проступавшая местами желтизна без сомнения выдавала золото. Василий Гаврилович осторожно взял часы, протёр их ладонью и открыл. Золотые стрелки стояли на половине восьмого.

-Половина восьмого. А какого года? Какого месяца? День или вечер? – Василий Гаврилович вслух как будто читал мои мысли. – А здесь что написано? Без очков не вижу.

В крышку часов с внутренней стороны точно по её размеру был вставлен светло-голубой кружок из какого-то материала с чёткой надписью. «Милому Мишеньке на доб-рую память. Пелагия», – тихонько прочитала Нюська.

-Энто твоя бабка, Василь Гаврилыч, – вставил своё слово дед Семён. – Я точно вспомнил, што её Пелагией завали. Да…

Василий Гаврилович молча покрутил заводную головку. И часы пошли! Мало того, они заиграли какую-то очень приятную на слух мелодию. Старики перекрестились. За-крыв крышку, в полной тишине, которая заняла, казалось, всё пространство купеческого дома, Василий Гаврилович передал часы Нюське.

-Аня, протри, пожалуйста, хорошенько и положи рядом Библией. А под медали сможешь сшить подушечки?

-Смогу, смогу! И не сомневайтесь, Василий Гаврилович. У бабы Мани и красный бархат есть, я видела.

Нюська взяла у деда Андрюхи медали и передала их мне.

-Возьми, Максик, а то у меня карманов нет.

Я взял медали и подошёл к Петьке.

-Смотри, это же Николай II. Серебро – «За усердие», золото – «За полезное».

-Значит, дважды отметил император купца Подрядова! Не хило!

Петька взял в руки медали, рассмотрел их с обеих сторон и вернул мне.

-И какой конец… Обидно за человека.

-Это точно, Макс, обидно.

Ещё раз взглянув на медали, я опустил их в карман.

Василий Гаврилович задумчиво смотрел в открытое окно. Из него хорошо видна была вся деревня и церковь с прощальными бликами заходящего солнца на куполах. Нюська о чём-то разговаривала с дедом Семёном, а мы с Петькой неслышно встали рядом с Василием Гавриловичем.

-Какая красота! – с грустью в голосе проговорил он. – Вот эту же картину, навер-ное, наблюдал и мой дед с бабкой. Что изменилось? По-моему, ничего…

-Василий Гаврилович, может быть, с нами пойдёте? – почти шёпотом спросила подошедшая Нюська. – Устали сегодня. Дед Семён с дедом Андрю… Андреем сказали, что останутся здесь сторожить. Идёмте, отдохнёте хотя бы немного.

-Нет, Анечка, я уж здесь останусь с дедами. Что-то долго милиции из Пригожина нет. Да ещё гроб обещали привезти сегодня…

-Ой! – непроизвольно вырвалось у Нюськи.

Василий Гаврилович улыбнулся.

-Знаете, ребята, что я подумал? С сегодняшнего дня вы смело можете считать се-бя скаутами. Да-да! Настоящими скаутами. Потом мы об этом поговорим ещё. Но то, что сегодня, да и не только сегодня вы сделали…

Зазвонил мобильник. Василий Гаврилович отошёл к соседнему окну и начал с кем-то разговаривать. Мы вышли во двор. Дед Семён с дедом Андрюхой молча стояли на крыльце, облокотившись на перила.

-Дедуль, мы пошли домой. Вы с дедом Андреем остаётесь?

-Дык, как же Василь Гаврилыча бросить? А вы идите, робяты, идите. Айто, Матрё-на там, чай, изволновалась вся.

26. МЫ – СКАУТЫ!

Как положено, Михаила Фёдоровича хоронили на третий день. Мы с Петькой с ут-ра собрались идти в купеческий дом. Василий Гаврилович и дед Семён там ночевали. С ними должен был быть отец Константин и дед Андрюха. Увидев наши сборы, Нюська снова сильно заволновалась, побледнела, и баба Маня не пустила её с нами. Сама то-же осталась дома.

-Мы потом, Анютушка, как-нибудь сходим с тобой на кладбище, проведаем и куп-ца, и наших сродничков. А ноне не надо туда, за жизнь еще нахоронитесь, наплачетесь. А ребятки пускай идут, они, чай, покрепче нас. Да и подушечки с медалями им нести придётся.

Баба Маня проводила нас за ворота. Вокруг купеческого дома уже было полно на-рода. Ждали вынос. Во дворе стоял большой деревянный крест с красивой табличкой. Витиеватым шрифтом на ней были выведены фамилия, имя и отчество купца. Дат жиз-ни не было.

…Похоронная процессия растянулась почти на всю улицу. Не оглядываясь, мы с Петькой шли впереди с красными бархатными подушечками в руках. Сосновское клад-бище было жутковатое, заросшее толстыми старыми берёзами. Под их вековой тенью в беспорядке покоились многочисленные могильные холмики. Да, когда-то Сосновка, ви-димо, была большой деревней…

На поминальный обед мы не пошли. Мне почему-то не хотелось сегодня возвра-щаться в купеческий дом. Петька тоже не горел желанием там оказаться. За последние дни мы устали от впечатлений. Хотелось просто спокойно посидеть, поболтать о чём-то отвлечённом. Да и погода не располагала ни к каким действиям. Неподвижный воздух был наполнен душным ожиданием грозы. На небе громоздились неповоротливые обла-ка. Толкая друг друга кудреватыми боками, они сбивались в огромную тучу, уже закры-вавшую горизонт со стороны Суходола. А постоянное ощущение какой-то недостаточ-ности, обусловленной, как вскоре я понял, отсутствием Нюськи, и вовсе то расслабля-ло, то сковывало. Ну, это я так, к слову.

Только-только мы уютно расположились под навесом, как плеснул редкий, круп-ный и, наверное, теплый дождь. И почти сразу из прорванной им тучи выглянуло при-ветливое солнце.

-Смотри, Петьк, радуга!

Я давно не видел радуги. Её крутая разноцветная дуга величественно повисла над нашим двором. Мне казалось, что она покачивалась, а её ленты, сливающиеся в еди-ное, мерцали, как неоновая реклама, живым красочным великолепием.

Дождь быстро перестал, немного освежив воздух, а радуга еще какое-то время радовала глаз, жадно впитывая перед исходом живительную для неё дождевую рос-сыпь.

-Слушай, Макс, а почему Василий Гаврилович прошлый раз назвал нас скаутами? Ты знаешь, кто они такие?

-А ты забыл, что ли? Они к нам в школу приходили как-то, мы у них были на экс-курсии.

-Нет, я не помню такого. Может, меня не было с вами?

-Да я и сам, честно говоря, ничего о них не знаю. Ну, говорили они чего-то о себе, о своих занятиях, я особенно не прислушивался. Думал, это так, очередная акция ка-кая-нибудь. Но ведь Василий Гаврилович обещал нам рассказать о скаутах. Надо взять, да напомнить ему.

-Сам вспомнит. Я уже понял – он человек слова, настоящий мужик. Такому ни о чём напоминать не надо…

Нюська неслышно подкралась сзади и хлопнула в ладоши над нашими головами. От неожиданности мы вскочили с нашего чурбака.

-Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Два пугливых петуха! – Нюська заливисто смеялась, продол жая хлопать в ладоши.

Петька резко повернулся и схватил сестру за руку.

-Иди на расправу, заноза!

Он потянул Нюську на себя и усадил на чурбак.

-Я же тебе сейчас не только «сливу» сделаю! Я тебя в киш-миш превращу.

Нюська, как всегда, заверещала, начала отбиваться свободной рукой, задрыгала ногами. Петька зажал голову сестры под мышкой и пытался схватить двумя пальцами её нос.

-Петюнечка, не надо! Я больше так не буду! Пе-етька, укушу! Отпусти!

Петька освободил Нюськину голову. Она поправила волосы, и спросила:

-О чём же вы тут секретничали?

-Мы с Максом рассуждали, почему занозы бывают вот такими занозистыми зано-зами, типа Аньки Крюковой.

-Ну, Петруня, не сердись, я же не знала, что вы такие пугливые…

Нюська, спасаясь от брата, выскочила за ворота. Мы – за ней. На ходу на она по-вернулась, сделала Петьке «нос» и отбежала чуть ли не на середину улицы. Кого-то там увидев, Нюська подпрыгнула и замахала рукой.

-Василий Гаврилович с дедом Семёном идут, – весело крикнула она нам. – Я вас теперь не боюсь! Вот!

Ещё раз сделав нам «нос», она пританцовывая пошла навстречу своим защитни-кам.
Василий Гаврилович с дедом Семёном возвращались из купеческого дома. Сего-дня там должен дежурить дед Андрюха.

-Ох, и беда с этим Андрейкой, – пожаловался дед Семён, усаживаясь на лавочку. – Смени, байт, меня в ночь, Сёма. Мол, неможится чаво-то. А опосля, байт, я тебя под-меню. Чаво топерь делать-от? Подменю, чай друг, как-никак.

-Ничего, Семён Лукич, привыкнет дед Андрей, всё уладится.

-Знамо дело, обвыкнет, Василь Гаврилыч. Дык, ведь намаешиси с ним сколь. Опять же, лучше его никого и не найдёшь. Да…

-Ну, а вы чем занимаетесь, уважаемые скауты? – приветливо обратился к нам Ва-силий Гаврилович. – Может, ещё какую операцию задумали?

-Да мы, Василий Гаврилович, толком и не знаем, кто такие скауты. Только сейчас с Максом об этом толковали.

-Как это не знаете? – смело удивилась Нюська. – Они же к нам в школу приходили, рассказывали о себе.

-Ну и что?

-Как что, Петруня? В первую очередь, это очень хорошие ребята. Это разведчики, искатели, у которых есть свои правила, выверенным по церковным заповедям. Они ве-рующие, а потому и живут в доброте, понимании и уважении. Вот мы ведь тоже верую-щие. Пусть пока начинающие, пусть не всё делаем, как надо, но мы же стараемся. Мы знаем, что перед едой и после неё надо читать молитву…

-И утром, и на сон грядущий, – вставил Василий Гаврилович, с интересом слу-шающий Нюську.

Дед Семён тоже не сводил глаз с рассказчицы.

-Вот-вот. Только мы ещё стесняемся, не привыкли к этому, – вдохновлённая все-общим вниманием, продолжала Нюська. – А вот скауты стараются постоянно учиться и день ото дня становиться лучше. Они никогда не сердятся и уж тем более, не злятся. Все свои проблемы скауты решают по законам чести. Это настоящие патриоты, любя-щие нашу матушку-Россию.

-Вот и молодцы, робяты! – резюмировал дед Семён.- Как же её не любить, горе-мышную, Рассею-то нашу!

-Так под эти мерки мы тоже подходим! Или ещё нет, Василий Гаврилович?

-Моё мнение вы знаете, Максим. Я вас уже назвал скаутами. И это не шутка. Та-кими вещами я шутить не люблю.

-Ань, а что там ещё у них интересного?

-Интересного у них, Максик, много. Вот только я тоже не всё запомнила…
Нюська замолчала и вопросительно посмотрела на Василия Гавриловича. Просить его не надо было ни о чём. Закинув ногу на ногу, он не долго подумал и начал обещан-ный нам рассказ о скаутах.

-Замечательные вы ребята! И слава Богу, что таких в последнее время становится всё больше. Раньше вы непременно были бы в числе скаутов. На уроках истории вам, наверное, говорили, что после октябрьского переворота 1917 года религия в нашей стране была запрещена. Поэтому не только дети, но и взрослые люди боялись даже подойти к церкви, не то что перекреститься или поставить свечку. Но к началу 90-х го-дов прошлого века наше правительство опомнилось, началось возрождение религии, а вместе с ней и скаутского движения. А ведь скаутинг – непростое дело, оно требует большой организационной работы. Для этого нужны энтузиасты, вожаки из числа взрослых людей. Причём, верующих и способных вести за собой молодежь. Где их взять, скажите пожалуйста? Ну, разные там массовики-затейники найдутся, конечно. Инструктора-туриста тоже можно подыскать. Но этого мало! Ведь главная задача скау-тов, Аня нам только что сказала, – это воспитание патриотизма, любви к Родине, ближ-ним и, как ни странно может показаться большинству нынешней молодёжи, да и не только молодёжи, – к Богу.

-Вот энто правдиво, Василь Гаврилыч, – поддержал дед Семён. – Без Бога не до порога, а с Богом – хошь куды…

-Да, Семён Лукич, народ не обманешь, его мудрость вечна. А вспомните основа-теля скаутского движения английского генерала Роберта Баден-Пауэлла. Ведь это он первый как раз и предложил систему воспитания ребят в духе служения Богу, Родине и ближним. Летом 1907 года генерал решил проверить свою теорию на практике. Собрав два десятка мальчишек, он устроил на одном из островов лагерь. И, представьте себе, всё получилось отлично!

-А разве не штабс-капитан Пантюхов был основателем скаутского движения, – роб-ко спросила Нюська.

-Ну, что с тобой делать! – сорвался Петька. – Всё-то ты знаешь, везде надо нос свой сунуть.

-Это ты, Петя, напрасно, – заступился за Нюську Василий Гаврилович. – Анюта правильно говорит, штабс-капитан Олег Иванович Пантюхов был организатором скау-тинга. Но только уже в России, в 1909 году. И это оказалось очень полезным делом. Во время первой мировой войны скауты дежурили на станциях, встречая поезда с ране-ными, работали в госпиталях, собирали подарки для солдат, помогали летом семьям крестьян, у которых взрослые мужчины были на фронте. Кстати по их образу и подобию в Советском Союзе действовали пионерские отряды так называемых «тимуровцев». Но, к сожалению, в 1926 году скаутское движение в нашей стране было запрещено.
-А почему? – не выдержал я.

-К этому времени уже была создана пионерская организация. Ребята начали со-перничать, доходило даже до драк. Скаутов считали «белыми», к ним относились как к пережитку царизма… В общем, они мешали воспитывать новое поколение молодежи, безбожное поколение. Вот перед вами один из представителей того поколения…

Василий Гаврилович с грустной улыбкой постучал по своей груди.
-Какой же вы безбожник? – возмутился Петька. – Такую церковь отгрохали, всё время что-то доброе стараетесь делать людям. Хотя бы ту же дорогу в Сосновку… А дом?

-К этому, ребята, я пришёл совсем недавно. Спасибо моему отцу, он на многие вещи помог мне посмотреть иначе.

-Царствие небесное Гавриле Михалычу. Бедовый был малец. Как вспомню што сотворили нехристи с нашей церковкой-то…

-Дедуль, ты об этом уже рассказывал. Лучше скажи, в Сосновке пионеры были?

-Бог миловал, Максимка. Не было у нас никаких пинанеров. Мы охотились всю жись. Нам не до того было. А в Пригожине водились пинанеры, как же! И Ванюшка наш
при галстухе ходил, и Сонюшка Пургина… Как же!

-Василий Гаврилович, а откуда вы всё про скаутов знаете?

-Я же говорил, Анюта, что мой друг руководит скаутским клубом. Мы с ним много литературы перерыли, прежде чем создать первый отряд. Мне и самому интересно, что и как было. Вот видите, пригодилось. Вам рассказываю. Может ещё придётся с какими-нибудь ребятами на эту тему поговорить.

-Здорово! Получается, что мы почти уже скауты?

-Без сомнения, – Василий Гаврилович улыбнулся Нюське. – Без сомнения! Вас трое, а это уже звено. Надо выбрать вожака. Кого назовёте вожаком?

-Энто вроде как набольший начальник, што ли? – снова вставил своё слово дед Семён.

-Так точно, Семён Лукич, – шутливым тоном ответил Василий Гаврилович, – са-мый, что ни на есть набольший…

-Дык, окромя Петрухи, я полагаю, взять некого. Анютушка – девка, в начальники её вроде как-то не с руки. А Максимка больно спокойный, он начальствовать не любит.

-А я люблю, дед Семён, – возмутился Петька. – Ну, прямо умираю, как люблю. Дайте только поначальствовать! Нет, я не согласен. Пусть Макс будет вожаком, и точка!

-Дык, ты лошадь запрягать умешь, а Максимка – нет…

Аргумент деда Семёна всех от души рассмешил.

-Я – за Максима Крюкова, – решительно заявила Нюська.

-Единодушное решение друзей, Максим, оспаривать у скаутов не принято.

-А дедуля?

-Не смеши мои подковы, Макс! Дед Семён у нас будет почётным скаутом с правом совещательного голоса. Совет – за ним, решение – за нами!
-Эх, Петруха, боевой ты парень! И я таким был! Ей Богу, робяты, был.

-Ты у нас такой и есть, дед Семён, – ласково поддержала деда Нюська.

-Хорошо. Оргвопрос мы решили, – подвёл итог выборов вожака Василий Гаврило-вич. – Теперь слушайте дальше. У скаутов есть свои заповеди, девиз, обычаи, праздни-ки. Но самое главное – перед строем отряда они дают Торжественное Обещание. Это у вас ещё впереди. Но знайте, вы должны будете подойти к знамени с образом святого Георгия Победоносца, стать на колено, вытянуть вперёд правую руку, отдавая торжест-венный салют знамени, и сказать: «Честным словом обещаю, что буду исполнять свой долг перед Богом и Родиной, помогать ближним и жить по законам скаутов!» После этого начальник отряда поздравит вас, повяжет галстуки и вручит скаутские значки. На концах галстуков вы завяжете узелки в напоминание о том, что каждый день скаут дол-жен делать доброе дело. Настоящий скаут не ложится спать, пока не развяжет узелка на галстуке. Понятно?

-Вот это да-а! – вместо ответа восхищённо протянула Нюська.

-А ещё, ребята, запомните две главные заповеди скаутов: «Посвяти свою жизнь Родине и ближним» и «Носи Бога в сердце и помни девиз свой – «Будь готов!»

-К чему готов?

-Это скаутское приветствие, Максим, на торжественных построениях. А ответ на него: «Всегда готов за Россию!» Интересно, что создатели пионерской организации ни-чего лучшего придумать не смогли. Нам на торжественных линейках старший пионер-вожатый знаете что выкрикивал? «К борьбе за дело коммунистической партии Совет-ского Союза будьте готовы!», а мы хором отвечали: «Всегда готовы!» Вот так-то!

-Василий Гаврилович, а скаутский значок красивый?

-Очень красивый, Аня. Он не только красив, но и глубоко символичен. На нём изо-бражены три лепестка лилии. Ведь лилия – это символ чистоты, благородства и рыцар-ства. Три лепестка напоминают, что Торжественное Обещание скаута состоит из трех частей. Они связаны вместе, так как одинаково важны. На лилии изображен покрови-тель скаутов – святой Георгий. Под лилией на ленточке девиз – «Будь Готовъ». А ещё на ленточке, так же, как и на концах скаутского галстука, висит узелок, напоминающий о том, что каждый день надо делать хотя бы одно доброе дело. Вы получите и значки, и галстуки, как только дадите Торжественное Обещание.

-На значке – святой Георгий, на знамени – святой Георгий. Какое отношение он имеет к скаутам? А, Василий Гаврилович?

Нюська хотела выяснить всё и сразу. Да и нам это было интересно. Дед Семён даже пересел поближе к Василию Гавриловичу, чтобы лучше слышать.

-Своим небесным покровителем с самого начала скауты считают святого Георгия Победоносца. Почему? А вот послушайте и постарайтесь сами понять.

Ровный, спокойный голос Василия Гавриловича усиливал атмосферу торжествен-ности и в то же время таинственности. Его рассказ о скаутах был для нас настоящим открытием. Я даже не предполагал, насколько всё это серьёзно. И в то же время ужас-но интересно! Каким же надо быть остолопом, чтобы не придать никакого значения об-щению со скаутами в нашей школе! А если бы не встретился нам Василий Гаврило-вич?..

-Святой Георгий жил более 1700 лет тому назад в период римского владычества. Тогда только начинало распространяться и укрепляться христианство. Но римляне бы-ли язычниками, поклонялись многочисленным богам, считали христиан своими врагами и преследовали их. Часто римские императоры начинали кровавые гонения, во время которых многих христиан убивали или отдавали на растерзание зверям. Георгий был свидетелем последнего, но самого ужасного гонения, которое продолжалось несколько лет.

-Христиан даже львам на растерзание бросали, – со знанием дела не преминула вставить Нюська.

-Было и такое, Анюта. И вот в это страшное время Георгий состоял в римском вой-ске. Своей смелостью он заслужил внимание и любовь самого императора, который даже не подозревал, что один из его лучших воинов – тайный христианин. Но вот одна-жды Георгий был схвачен за то, что отказался принести жертву языческим богам. Он больше не скрывал, что исповедует веру Христову. Император надеялся заставить Ге-оргия отречься от христианства и приказал пытать его, но не убивать. Однако сломить Георгия не удалось. Он спокойно переносил мучения и не переставал верить в учение Иисуса Христа. Его героизм поразил многих из окружения императора. А восхищенные стойкостью Георгия жена и дочь императора склонились к христианству. Тогда мучени-ку отрубили голову…

-Вот безлюдии, прости Господи! – гневно произнёс дед Семён. – Как так? Взять и порешить человека! Да…

-В средние века рыцари, дававшие присягу служить Богу, Родине и ближним, ста-ли считать своим покровителем святого Георгия. Святой Георгий был издавна очень почитаем на Руси, особенно как покровитель воинов. Императрица Екатерина Вторая учредила даже орден Святого Георгия, выдававшийся за боевые заслуги. Это белый прямой крест на черно-оранжевой ленте, символизирующей цвет дыма и огня. Этот ор-ден ценился в России выше всех других воинских наград.

-Василий Гаврилович, а почему святой Георгий изображается всегда на коне и пронзающим какого-то дракона?

-На этот счёт есть предание, Максим. По нему святой Георгий был странствующим витязем на белом коне. Он появлялся там, где люди нуждались в помощи и защите. За это его назвали Георгием Победоносцем. Он всегда одерживал победу над злом. Од-нажды он попал в город, жители которого пребывали в большом горе. Оказалось, что в скалах, недалеко от города, поселился страшный дракон, пожирающий людей. И вот настал день, когда это чудовище потребовало дочь царя. Никто не мог защитить её. То-гда Георгий сразился с драконом и убил его.

-Так вот почему скауты считают святого Георгия Победоносца своим небесным по-кровителем! – Петька встал с лавочки и вытер об штаны вспотевшие от волнения ладо-ни. – Мы ведь тоже должны служить, как древние витязи, Богу, Родине и ближним. Так ведь, Василий Гаврилович?
-Правильно, Петя. Молодец! Именно поэтому 6 мая у скаутов считается большим праздником. Это День святого Георгия. В церквях заказываются молебны, в лагерях и клубах проводятся торжественные построения и парады. Если стоит хорошая погода, можно организовать поход. Каждый скаут в этот день носит в петлице белый цветок воина в память чистоты и благородства святого Георгия…

Наступившую тишину неожиданно нарушил ласковый говор бабы Мани.

-Вот они где притихли, родимые мои. Вы что-то уж совсем от дома отбились. Я повечерять приготовила, а вас всё нет и нет.

-А мы топерь скауты, Матрёна.

Баба Маня удивлённо посмотрела на деда, потом перевела взгляд на Василия Гавриловича.

-Кто ты теперь, Сеня?

-Скаут!

-Господи! Да ты ведь сроду не матился, Сеня.

Баба Маня всплеснула руками и села рядом с дедом. Выручила Нюська.

-Баба Маня, это слово такое – скаут. Оно не ругательское. Это так называются ре-бята, которые стараются жить по заповедям Божьим и делать добро людям.

-Ну, слава Богу, Анютушка. А я уж и не знала на что подумать. Но ведь опять же эти… как их, шкауты, говоришь – ребятки, а Сеня-то куды?

-У скаутов возраст не ограничен. И мы решили принять деда Семёна в наше звено с правом совещательного голоса.

-Вот, вишь как, Матрёна! А ишо мне значок дадут. Галстух я уж нацеплять на себя не стану, а значок прикручу на выходной пиньжак.

Баба Маня снова подозрительно посмотрела на деда.

-Сеня, родимый, ты никак в детство впал, что ли? – в голосе бабы Мани послыша-лись шутливые нотки. – А ты и галстук надень, коли положено, чего уж там! Да и ходи по деревне на пару с Колей Шентяём. Вот уж народ-то потешится! Вы ребятки, галстук Се-не обязательно похлопочите. А то Коле-то скучно одному дурачиться.

-Матрёна, ну, чаво ты так? Это дело не шутейное, как я послушал Василь Гаври-лыча. Да… А я того, пойду проведаю Андрейку. Как-никак, а перву ночь опосля покой-ника коротать-от одному не с руки. Айто и подменю его. Мне-то ништо одному, чаво там. Пойду, щас отемнят, благо идти будет.

Дед Семён поднялся с лавочки, одёрнул рубашку, подпоясанную узким ремешком, и направился в строну купеческого дома.

-Мотри, Сеня, долго-то не мешкай, если не с ночевой – крикнула ему вслед баба Маня.

-Не беспокойся, Матрёна Ерофеевна, я тоже схожу, навещу дедов.

-И мы с вами, Василий Гаврилович!

-А это теперь, Аня, как решит ваш вожак. Вы должны во всём ему подчиняться. Скауты – народ дисциплинированный.

-Максик, неужели ты будешь против? Я же знаю, что ты не будешь против. Да, ведь?

-Да вы бы перекусили чего ни наесть, – вмешалась баба Маня. – Чай, голодные день деньской. И опять бежать собрались.

-Потом, баба Маня, попозже…

27. СУД ЧЕСТИ

Сумерки сгустились. На небе стали появляться мелкие летние звёзды. Весь вечер гулявший ветерок стих, угомонился. Шли не спеша. Впереди – Василий Гаврилович с Петькой, шагах в трёх от них – мы с Нюськой. Дом Подрядовых возвышался на взгорке тёмной громадиной, подсвеченной только что выкатившейся из-за леса луной.

Перед глазами вдруг встала картина в купеческом складе. По сравнению с ней се-годняшняя похоронная процессия была хотя и грустным, но совершенно безобидным эпизодом. Стало как-то не по себе. Моя тревога, видно, передалась Нюське. Она пере-стала восхищаться генералом Баденом со штабс-капитаном Пантюховым, о которых тараторила всю дорогу, и крепко вцепилась в рукав моей куртки.

Мы почти подошли к воротам, как они вдруг открылись, выпустив со двора какого-то человека. Никто из нас не успел разглядеть вышедшего, как он, сделав несколько шагов нам навстречу, метнулся в сторону и скрылся в темноте. Петькин пронзительный свист прыгнул ему вдогонку. Но ни топота убегающих ног, ни какого другого звука мы не услышали.

-Это мне, ребята, не нравится, – сказал Василий Гаврилович и остановился. – Здесь что-то не так…

-Василий Гаврилович, давайте вон за те кусты сирени отойдём. Там камни боль-шие есть, на них посидеть можно, подождать, что дальше будет.

-Ага, Петруня, подождать! А если с дедами что?

-Не верещи, заноза. Что с дедами? Они вдвоём всё-таки.

-Аня права, надо идти в дом.

Василий Гаврилович решительно двинулся вперёд.
-Василий Гаврилович, подождите! Я сейчас один сбегаю и посмотрю, что там и как. А вы все здесь побудьте, спрячьтесь за кусты. Вдруг, этот человек вернётся.

-Макс, я с тобой!

-Останься здесь, Петьк. Я одним махом.

-Осторожнее, Максим. Если что – кричи.

Не ответив Василию Гавриловичу, я побежал к дому. Два окна первого этажа туск-ло светились. Это была людская, в которой когда-то жила прислуга купца. Я знал, что электричества в доме не было, значит, горела керосиновая лампа. С трудом прорвав-шись сквозь высокую жёсткую траву, подступившую вплотную к окнам, низко располо-женным над землёй, я загляну в одно из них. За столом, на котором, действительно стояла большая старинная керосиновая лампа с абажуром, сидел дед Семён и спокой-но пил чай, принесённый, наверное, дедом Андрюхой. Но самого деда Андрюхи не бы-ло видно. Вышел куда-нибудь, успокоившись подумал я, и стал выбираться из травы среди которой оказалась ещё и крапива.

Вернувшись к друзьям, я доложил обстановку и уселся на свободный камень.

-Смотрите, смотрите, – испуганно зашептала Нюська.

Неприятный холодок пробежал по спине – точно такой, как в подвале при встрече с купцом. В окнах верхнего этажа блуждала какая-то светящаяся точка. Она то прибли-жалась к одному окну, то переходила к другому. На короткое время свет вспыхивал яр-ко, а потом вдруг удалялся вглубь дома, превращаясь в большое тусклое пятно. Не иначе, это был карманный фонарик.

Василий Гаврилович смахнул рукой пот, выступивший на лбу от напряжения.

-Кто же это может быть и чего ему надо в гостиной? Петя, ты запирал дом?

-Запирал, но только входную дверь с крыльца.

-А дверь в подвал у нас закрыта?

-Конечно! Я её в тот же день запер на висячий замок.

-Ключи в тайнике?

-Да. Но его никто кроме нас не знает.

Нюська сидела ни жива ни мертва. Я уже испугался, как бы она снова не потеряла сознание.

-Ты не бойся, Ань. Нас мало, но мы в тельняшках…- я нёс всякую ерунду, лишь бы развеселить её и подзадорить.

-Я и не боюсь, Максик. С чего ты взял? Мы же теперь скауты!
Все с улыбкой посмотрели на Нюську. Она тоже улыбнулась и, кажется, взбодри-лась. Тем временем свет надолго замер где-то в середине гостиной. Потом неожиданно погас. Мы насторожились.

-Теперь тише, ребята, – в полголоса сказал Василий Гаврилович. – И смотрите внимательнее. Сейчас или вернётся тот, который вышел, или выйдет его напарник. Упустить их нельзя. Только, пожалуйста, будьте осторожны – не известно, что это за люди и зачем они залезали в дом.

-Надо перебраться поближе к воротам, – предложил Петька.

-Там негде спрятаться, Петруня, – возразила Нюська.

-Мы найдём, где спрятаться, – поддержал я друга. – Там трава высокая, не хуже кустов. А вы здесь пока оставайтесь…

-Хватит рядиться! – рассердился Петька. – Упустим воров, а потом ищи ветра в поле. Наверняка, они о чём-то прознали.

-Хорошо, ребята. Идите. Мы с Аней вам сумеем помочь, когда надо будет.

Мы с Петькой быстро проскочили открытое место и с размаху плюхнулись в траву за невысоким бугорком. Плотная тень от ворот была как нельзя к стати. Кусты сирени, в которых остались Василий Гаврилович с Нюськой, безмятежно серебрились в лунной таинственности, ничем не выдавая присутствие людей.

-Макс, пригнись!

Сквозь траву, сильно мешающую обзору, я увидел суетливо вышмыгнувшего из ворот человека. Как и мы, он оставался в тени, поэтому разглядеть его лицо было не возможно. Воровато пригибаясь, человек торопливо направился в сторону деревни. Дойдя до кустов сирени, он остановился, как будто прислушиваясь, потом осторожно приблизился к ним и снова остановился. На освещённом луной пространстве я сразу узнал его.

-Петьк, узнал?

-Тише, ты, Макс. Вроде, где-то видел я его…

-На Каменке, когда за водой ездили. Помнишь? Игорь это, зять Ивана Макаровича Карнаухова.

-Точно! Вот же гад, чего ему надо было в доме?

-Так давай спросим, он же нас знает.

Мы поднялись из своего укрытия.

-Игорь, привет! – громко крикнул Петька. – Не заблудился?

Услышав Петькин голос, из кустов вышли Василий Гаврилович и Нюська. От не-ожиданности Игорь пригнулся до самой земли и какими-то несуразными скачками по-бежал по косогору. Мы бросились за ним. Чего-чего, а бегать мы с Петькой умели. Но, увидев ещё и нас, Игорь припустился с такой скоростью, что на какое-то мгновение мы потеряли его из виду. Вдруг со всего разбега я запнулся за что-то мягкое и упал, как подкошенный. Петька свалился на меня.

-Макс, держи того крепче, а с этим я сам справлюсь!

Только сейчас я понял, что споткнулся о ничком лежащего в траве человека. Схва-тив его за руку, я резко заломил её назад. Подбежали Василий Гаврилович с Нюськой, но их помощь уже была без надобности. Мы с Петькой крепко держали воров, придавив их к земле и не давая шелохнуться.

-Ой-ё-ёй! Ой, руку сломил, окаянный! Ошалел, что ли? Ай не узнал меня?

Подскочившая ко мне Нюська не удержалась от смеха:

-Максик, да это же, никак, дед Андрей!

-Я это, я! Кто же ещё? Ослобони меня, доченька!

В пылу погони я и не разобрал, кого поймал. Конечно, это был дед Андрюха! Пе-репуганный, он сел на землю и пытался сообразить, что вокруг него происходит.

-А кто у тебя, Петруня?

Нюська перебежала от меня к брату. Петька встряхнул за плечи неподвижно ле-жащего Игоря. Он со стоном поднялся на ноги, поддерживая, похоже, вывихнутую Петькой вгорячах руку. Убегать он уже и не думал, понимая бессмысленность этого, а только затравленно озирался и хмурился. На траве около него оставался большой по-лиэтиленовый пакет, перевязанный крест на крест бельевым шнурком.

Василий Гаврилович молча смотрел то на деда Андрюху, то на Игоря.

-Пошли, дед Андрей, поговорим, – отчужденно и сухо сказал он всё ещё не при-шедшему в себя старику.

Дед Андрей с трудом поднялся с земли и, поддерживаемый Василием Гаврилови-чем, направился к дому. Следом пошёл Петька, подгоняя впереди себя ссутулившего-ся, жалкого Игоря. Я поднял пакет, оказавшийся очень тяжёлым. С одной стороны он был плоским и гладким, с другой прощупывался какой-то жёсткий предмет неопреде-лённой формы.

-Интересно, на что он позарился? Как ты думаешь, Максик?

-Кто его знает? Сейчас увидим.

…Дед Семён открыл дверь без лишних вопросов. Увидев всю нашу компанию, он оторопел.

-Чаво-то случилось, што ли?

Дед вопросительно посмотрел на Василия Гавриловича.
-Случилось Семён Лукич, случилось. Вот задержали двух воров, ограбивших дом моего деда. Сколько лет простоял нетронутый…

-Вася, ты в своём уме? Это меня ты вором называшь? Да я за свою жись полена чужого не взял. Сёмка, скажи!

-Дык, я ничаво понять не могу. Василь Гаврилыч, кто украл, где украл? Андрейка в воровство ударилси што ли? Быть того не могёт, робяты! Это, как пить дать, чаво-то ни тово.

-И я про то, Сёма. Как ты пришёл меня сменить, я сразу нарыхтался* домой воз-вернуться. На дворе ночь, только луна подсвечиват. Из ворот вышел, смотрю толпа народу незнамого к дому валит. Ну, думаю, как бы тебя не спугнули. Взял да и залёг в траву. А они гай подняли, свист, стрельбу… Ты не слыхал, что ли?

-Да вроде не слыхал. Задремал разве?

-Знамо дело, задремал…

Строгость слетела с лица Василия Гавриловича. Он внимательно и с интересом слушал старика, прикрывая ладонью улыбку. Нюська вообще готова была рассыпаться от смеха, но пока держалась. Мы понимающе переглядывались с Петькой и молчали. Игорь стоял, отрешённо опустив голову, поддерживая согнутую в локте руку. Дед Анд-рюха приободрился, войдя в привычную для него роль любителя приврать. Из первых его фраз стало ясно, что к Игорю он никакого отношения не имеет. Вышло самое что ни наесть досадное недоразумение. Однако все старались уловить суть произошедшего.

-Смотрю, – таинственным тоном продолжал дед Андрюха, – один бандит подкрался к окну. Похоже, пристрелить тебя хотел, Сёма. Но Бог не допустил. Чего-то больно ис-пугался и бегом вернулся к своим. Сказал им чего-то и они попрятались, кто куда. Здесь меня оторопь взяла. Ну, думаю, с задов** решили в дом ломиться. Только собрался те-бя упредить, Сёма, как один бандюга успел через зады двором пробежать и зачем-то сызнова из ворот на улицу вышел. Я притаился, соображаю, как бы изловчиться, чтобы враз сломить его. Не поверишь, меня сроду в затайке ни один зверь учуять не мог, а этот супостат учуял. Да ка-ак бросится на меня. Ка-ак в бок пиннёт… А я его за ноги-то
и пымал. Свалил, конечно. Здоровый оказался жеребец, сразу-то и не сладишь. Пока-тились мы под косогор. И всё бы ничего, Сёма, да тут вся банда на меня и навались. Свово-то ослобонили, а мне руки вывернули, волосы дерут, ногами пинают… Не сидеть мне сейчас с тобой, друг ты мой, Сёма, если бы не послал Бог Васю с ребятишками. Как их бандиты увидали, меня бросили и скрылись. Топерь затаились где-то, ждут поди. Вот ведь до чего мы дожили…

Слушать дальше деда Андрюху уже никто не мог. Петька с Василием Гаврилови-чем задыхались от смеха, Нюська, не ухватись за моё плечо, наверное, просто упала бы на пол, хохоча из последних сил. Я тоже смеялся от души, глядя на растерявшихся дедов. Про Игоря все забыли.

-Спасибо, тебе дед Андрей, – немного успокоившись, сказал Василий Гаврилович. – Знай, что ты помог задержать настоящего вора. Через тебя он, значит, и споткнулся, когда хотел скрыться от нас. Здесь Максим с Петром настигли его. А заодно в темноте и тебе досталось малость. Ты уж не обижайся…

-Какая обида, Вася! Ты что? Я кого хошь словлю.

-Робяты, так кого вы пымали, никак уразуметь не могу.

-А вот, полюбуйтесь, – Василий Гаврилович показал на Игоря. – Мне этот молодой человек не знаком, а вы-то его, наверное, знаете.

Деды внимательно присмотрелись.

-Как не знать! – воскликнул дед Андрюха. – Это же Ванюшки Карнаухова зять, Иго-рем, кажись, зовут.

-Он энто и есть, – сердито подтвердил дед Семён. – И чаво ж ты сотворил, кобель, што столько честного народу из-за тебя пострадало?

Игорь молчал, не поднимая головы.

-А мы сейчас узнаем, что он сотворил.

Нюська положила на стол обронённый Игорем пакет, ловко развязала верёвочную стяжку и осторожно вытянула под свет керосиновой лампы его содержимое. Два пред-мета были аккуратно завёрнуты в пергаментную бумагу. От увиденного все онемели. На столе лежали Острожская Библия и серебряный пятисвечный канделябр. Лицо Ва-силия Гавриловича потемнело от едва сдерживаемого гнева.

В наступившей тишине вдруг скрипнула половица. Это Игорь подошёл к столу и положил на него золотые часы и две медали.

-Простите, если сможете. Об одном прошу: не говорите ничего людям, я не хочу позорить Ивана Макаровича. В милицию, Василий Гаврилович, завтра утром уедем. Я не скроюсь, не беспокойтесь…

Игорь снова встал на своё место, так и поднимая головы. Дед Андрюха вплотную подошёл к нему, взял за подбородок и заглянул в глаза.

-Как ты только додумался пойти на такое, а? В нашей деревне сроду не было во-ров, и вот те на! Страм!

Дед Андрюха сокрушённо отошёл в сторону и сел на лавку рядом с дедом Семё-ном и Нюськой.

-Зачем ты это сделал, Игорь? – спокойно спросил Василий Гаврилович. – Что тебя заставило так унизить себя?

-Деньги мне нужны, Василий Гаврилович! Понимаете, деньги! – неожиданно громко выкрикнул Игорь. – Да вам не понять, вы миллионер! Сытый голодного никогда не ра-зумел. А мне жить негде! Понимаете, негде жить! Моей дочке третий год, а она ещё ни разу не раскладывала игрушки в своём уголке. Вы понимаете это, господа хорошие? Вы ничего не понимаете! Ничего не понимаете… не понимаете…

У Игоря началась истерика. Нюська налила в кружку воды и подала Игорю. Он от-вёл её руку, отвернулся к стене и несколько раз ударил о неё кулаками. Тогда подошёл к нему Василий Гаврилович.

-Успокойся, Игорь. Будь мужчиной. Иди сядь и успокойся.

Игорь молча сел на лавку. Из прикушенной нижней губы у него сочилась кровь, но он этого не замечал. Нюська снова встала, смочила водой из чайника кончик полотенца и приложила к прокушенной губе. Это отрезвило Игоря. Он поднял голову и обвёл нас мутным взглядом. Нюська вытерла кровь с его подбородка и вернулась на своё место, не выпуская полотенце из рук. Василий Гаврилович взял стул и сел напротив Игоря.

-Расскажи нам о себе. Кто ты такой? Я, например, тебя первый раз вижу.

-А я первый раз в деревне.

-Ничего себе! Первый раз приехал к тестю в гости и такое натворил…

От слов Василия Гавриловича Игорь как-то странно передёрнулся и снова уронил голову.

-Хорошо, Игорь, давай не будем об этом. Так кто ты всё-таки есть?

-Ошибка природы, – вскинулся Игорь. – Есть такая категория двуногих.

-Только без эмоций. Давай поговорим по-хорошему.

-Кувайцев моя фамилия. Игорь Кувайцев. Двадцать восемь лет. Строитель с выс-шим образованием. Практики работы по специальности нет…

-А почему?

Игорь с ухмылкой посмотрел на Василия Гавриловича.

-Вашему брату кто нужен? Специалист с опытом работы не менее… там скольких-то лет! А где вчерашний студент должен набираться этого опыта? Скажите мне, пожа-луйста? Где? Кто его примет на серьёзную работу? Вы примите?

-Приму!

-Да, бросьте вы, Василий Гаврилович. Зачем душой кривить? Всем вам нужны го-товые специалисты, чего уж там… Вот поэтому я и набираюсь опыта в ЖЭУ на долж-ности сантехника второго разряда. Четыре восемьсот на руки… И Танюшка без работы, она у меня геодезист, вместе учились. После мамы осталась комната в коммуналке. Но она не успела её приватизировать, и пока я учился, туда заселились соседи. Ничего с ними не сделаешь, отступился я от этой комнаты. Недавно вот дали место в жэувском общежитии. Не знаете, что это такое? Что это за жильё?

-Знаю, знаю. Дальше можешь не рассказывать. Таких как ты у меня сейчас семь человек работают. И неплохо зарабатывают, между прочим.

Игорь недоверчиво посмотрел на Василия Гавриловича.
-Что, сразу после института?

-Сразу, но не только после института. У двоих среднее образование. Хорошие бригадиры получились. А четверо да, на инженерных должностях. Один уже начальник участка. Но начинали-то все с нуля. Я, Игорь, подбираю людей не столько по образова-нию, сколько по желанию работать. А потом сопоставляю трудолюбие и способности. От этого в дальнейшем зависит карьерный рост человека. Просто и всем понятно. По-этому в нашем коллективе нет ни бездельников, ни завистников. Хочешь себя испы-тать? Ты ведь даже сам не знаешь, на что ты способен.

-А что от меня зависит? Завтра сдадите в каталажку – вот и начнутся мои испыта-ния.

Игорь горько усмехнулся и начал поглаживать вывихнутую руку. Василий Гаврило-вич встал со стула и прошёлся по комнате.

-Послушайте, народ честной, – обратился он сразу ко всем присутствующим. – Может быть, простим Игорю его ошибку? Кому и какая будет польза от того, что мы по-садим парня лет на пять? Как вы думаете?

От такого предложения все растерялись. Дед Семён чего-то «дыкнул» себе под нос. Мы с Петькой вообще молчали, не зная, что и сказать. Дед Андрюха неопределён-но качал головой, не сводя глаз с Игоря.

-Вы правильно говорите, Василий Гаврилович, – Нюська подошла к Игорю. – Я его тоже вижу первый раз. Не знаю, что он за человек. Но судить о нём по случившемуся, мне кажется, будет не правильно. Об этом даже надо забыть. И если он хороший чело-
век, то не откажется испытать себя в деле…

-Вот заноза, и здесь свой нос высунула, – с досадой шепнул мне Петька. – Ты сам-то как думаешь?

-По-моему, она права, – тихонько ответил я. – Игорь решился на воровство от от-чаяния. Хотя это и не оправдание. Я не знаю, Петьк…

-А я бы набил ему морду, и отпустил на все четыре. Какой смысл сдавать его в милицию? Он и так на всю жизнь теперь перепуганным останется. Да и Василий Гаври-лович, похоже, не сторонник этого. Ну, тогда поддержи занозу, а то так и будет трещать до утра.

Я с облегчением вздохнул. В душе я понимал Игоря, хотя и не мог смириться с фактом воровства. Но как судить человека? Как не оказаться виновником ещё больше-го греха? Вдруг что случится с его женой и дочкой, пока он будет в тюрьме? А что, если освободившись, он со зла на всех станет настоящим преступником? Да, не дай Бог, убийцей? Кто будет в этом виноват? Нет, и Василий Гаврилович, и Нюська правы: Иго-ря надо простить и дать возможность показать себя в работе.

-Мы тоже за это!

Игорь благодарно посмотрел в мою сторону и мне показалось, что глаза его были полны слёз.

-Коли так обчество решат, то и мы с Сёмой супротив не пойдём. Бог ему судия. Ты хотя бы хрещённый, аль нет? – спросил Игоря дед Андрюха.

-Не знаю, мама ничего мне об этом не говорила. И крестика нет у меня.

-Вот сатана-то тебя и опутал. Господи, прости меня грешного! Выходит, и не вен-чаны вы с Танюшкой.

-Не венчаны…

-Не хрещённый, не венчанный! Вот оказия! Ну, куды это годится? Беда! Ты слышь, Сёма?

-Слышу, Андрейка, слышу. Да чаво топерь поделашь? Чай завтра креститься не побегёшь. Энто дело сурьёзное. В попыхах оно не делатся. Придёт время-от – всё на-ладится. Главное, парень, ум не теряй. Коли примкнёшься к Василь Гаврилычу, не про-падёшь. А там уж как Бог велит…

Игорь встал. Открытый, посветлевший взгляд его глаз не оставлял сомнения, что чувства раскаяния и благодарности распирали его. Но он стоял и молчал. Но это мол-чание было красноречивее любых слов.

-Всё! О том, что сегодня произошло, больше ни слова, – подвёл итог суда чести Василий Гаврилович. – И никому ни слова – ни своим, ни чужим. Дед Андрей, так или нет?

-Истинный Бог, так, Вася. Никому ни слова!

Дед Андрюха перекрестился и сделал непроницаемое лицо. Таким я его никогда не видел.

-Ну, а если так, – продолжал Василий Гаврилович, – тогда я вот что могу тебе предложить, Игорь. Завтра вместе со мной ты едешь в город. Увольняешься из своего ЖЭУ и устраиваешься ко мне на работу. Берёшь бригаду плотников и начинаешь ре-конструкцию вот этого самого дома. На втором этаже оборудуй пару комнат на своё ус-мотрение под жильё. Я думаю, никто из наших не будет против того, что ты там распо-ложишься со своей семьёй.

-Да кто же воспротивится? – удивился дед Андрюха. – Пусть живут! Хоть молодёжь в деревне появится. А как Ванюшка-то возрадуются с Акулиной! Шутка сказать – дочка с зятем под боком, да и внучка ещё! О-ой, радости-то сколь будет!

-Жену пока оформим сторожем, – продолжал Василий Гаврилович, – а то наши де-ды одни с этим не справятся…

-Вот это справедливо, Вася.

-Да и не до этого им будет. Работы в Сосновке предстоят большие, весь гужевой транспорт придётся задействовать, пока дорогу не отсыплем. Это года два как мини-мум. Кстати, жену твою можно будет на строительство дороги геодезистом поставить, если захочет. Так что живи спокойно и ни о чём не думай. Твоя задача – организация работ. Как будешь крутиться – твои проблемы. Только всё должно делаться быстро, ка-чественно, на совесть. Сам я при первой возможности буду наезжать в Сосновку. А дальше война план покажет. Ну, что, по рукам?

Василий Гаврилович протянул Игорю руку. Тот молча, через силу поднял свою, поддерживая её левой рукой.

Рывок был такой неожиданный и резкий, что Игорь, ойкнув, присел. Вывихнутый сустав встал на место. Сообразив, что случилось, мы засмеялись. Игорь тоже улыбнул-ся, первый раз за вечер.

-Ещё поболит немножко и перестанет, – подбодрил Игоря Василий Гаврилович, ак-куратно массажируя его плечо. – Пошли по домам, поздно уже. Да, а Ивану Макаровичу скажи, что ко мне приходил насчёт работы договариваться, засиделись, мол, за разго-ворами. А завтра часов в семь Семён Лукич нас подбросит до Пригожина. Подбросишь, Семён Лукич?

-Знамо дело, подброшу.

-Ну, и порядок. Пошли, ребята. Дед Андрей, ты с нами?

-Окстись, Вася! Это как можно друга одного оставить? И думать нечего, я с Сёмой остаюсь. А вы ступайте с Богом. Я двери-то запру за вами.

Попрощавшись со стариками, мы вышли на улицу. Игорь молчал. Он ещё никак не мог оправиться от случившегося, ему было стыдно перед нами. Только перед поворо-том в свой переулок он остановился и тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

-Спасибо вам…

-До завтра, Игорь! – крикнул ему в след Василий Гаврилович.

Он ничего не ответил, а только махнув нам рукой, окунулся в темноту. Мы ещё не-много постояли. Вдруг Нюська сорвалась с места и побежала в сторону нашего дома.
-Кто быстрей? Догоняй!

Нюськин задор мгновенно передался всем и мы пустились на перегонки. Василий Гаврилович не отставал. Добежав до ворот, со смехом упали на лавочки и не могли вымолвить ни слова, пока не отдышались. В доме горел свет. Это баба Маня, беспоко-ясь за нас, до сих пор не ложилась спать.

-Анюта, ты пробирайся в дом, а мы расползёмся по своим местам. Только Матрё-не Ерофеевне – ни гу-гу! – Василий Гаврилович приложил палец к губам. Поняла?

-Знамо дело, поняла! – играя под дедов ответила Нюська и скрылась за воротами.
Мы ещё сколько-то посидели на воздухе Василий Гаврилович рассказал нам пару анекдотов. С тем и разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи.

28. ДЕНЬ ЗА ДНЁМ

После отъезда Василия Гавриловича с Игорем наша жизнь в деревне пошла сво-им обычным чередом. Мы купались, загорали, рыбачили, катались верхом на Буланке, раза три или четыре сходили за ягодами. Слазили даже в Пафнутьеву пещеру. Правда, в глубь идти не решились. Только постояли у родничка, неустанно омывающего святую метку отца Пафнутия, с удовольствием освежили лица и вдоволь напились удивитель-но вкусной воды. Баба Маня каждый день подкармливала нас чем-нибудь вкусненьким, беспокоясь, как бы мы не исхудали.

-Родненькие мои, – искренне сокрушалась она, – посмотрите-ка на себя: вытяну-лись, галяндаи галяндаями, и ведь одна кожа осталась. Куды это годится? Как домой-то приедете? Скажут родители, что я вас голодом заморила. Право слово, беда мне с ва-ми, ребятки. Истинно, беда…

-Баба Маня, да вы что? – сразу начинала успокаивать старушку Нюська. – Мы сы-тые, здоровые. Спасибо вам с дедом Семёном. А жи-и-ирными мы быть не хотим. Правда, правда!

Потом мы с Петькой демонстрировали бабе Мане свои мускулы, она смеялась, со-глашалась с нами, но не переставая, суетилась на кухне, не допуская к работе даже Нюську. Дед Семён подшучивал над нами всеми и с нетерпением ждал когда косцы, нанятые моим отцом в Пригожине, привезут сено для Буланки. С дедом Андрюхой они исправно дежурили по ночам в купеческом доме, пугая Нюську разными небылицами.

-Страсть-то ноне опять какая была, – начинал рассказывать за утренним чаем дед Семён. – Сидим мы с Андрейкой, балясничам. А тут ка-ак треснет угол, да ишо раз ка-ак треснет. Ну, что тебе дом раскатыватся. Мы давай скорей Воскресну молитву тво-рить: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…». Вроде стихнет. Час-два пройдёт – сызнова начинатся всё. То на верхнем етаже кто-то топчется, то…

-Сеня, Бог с тобой. Поговорить что ли не о чем. Нашт ты страсти такие напускаешь на нас. Глянь, вон Анютушка уж ни жива ни мертва сидит. Не надо, Сеня, не хорошо. Чай, ты не Андрейка. А вообще-то, я думаю, дом освятить не мешало бы.

-И я о том, Матрёна. Надо будет позвать отца Константина, айто всё одно – как-то неловко.

Повернувшись к Нюське, дед ласково трепал её по плечу, приговаривая:

-А ты, девонька, не пужайся, я ведь шутейно говорю. Чаво старым не почудится, особливо ночью? Твори молитву, и никакой страх не возьмёт.

Нюська клала голову на плечо деду и они мирно продолжали «балясничать» на радость бабы Мани. Мы с Петькой в эти разговоры не вступали.

Дней через десять после отъезда Василий Гаврилович прислал в Сосновку брига-ду строителей из пяти человек во главе с Игорем.

Первым делом он пришёл к нам. Весёлый, жизнерадостный – не узнать человека! По дружески, на равных поздоровался, подробно рассказал о своих договорённостях с Василием Гавриловичем. Мы долго сидели под навесом, с интересом слушая и от души радуясь за него.

И началась работа! Дед Семён, тесть Игоря – Иван Макарович, ещё два незнако-мых нам лошадника ежедневно подвозили из Пригожина стройматериалы. Дед Андрю-ха и мы с Петькой помогали в качестве грузчиков. На задах купеческого дома окопали большое костровище и в нём сжигали гнилушки, в которые превращались все сохра-нившиеся надворные постройки, едва стоило к ним прикоснуться.

Нюська познакомилась с женой Игоря – Татьяной. Она оказалась очень простой, работящей женщиной, общительной и весёлой. На втором этаже Петька обнаружил ещё две большие светлые комнаты, о которых раньше никто и не подозревал. Их Ку-вайцевы решили оборудовать под жильё. Надо было видеть, с какой радостью, с каким старанием работала Татьяна. Нюська добросовестно трудилась вместе с ней.

Приезжал Василий Гаврилович. Он вплотную занимался дорогой от Пригожина до Сосновки. Сказал, что до зимы первый километр обязательно будет отсыпан.

Узнав о планах Василия Гавриловича, сосновцы с удовольствием стали помогать ему, кто чем может. Кроме работы на извозе стройматериалов, от которой, кстати, нас вскоре освободили, готовили обеды строителям, топили для них бани, расчищали купе-ческую усадьбу… Люди понимали, что если всё задуманное получится, то Сосновка оживёт. А об этом можно было только мечтать!

Как-то вечером, когда уставшие, но довольные мы собрались за столом, уже на-крытым бабой Маней, прикатил на Буланке радостный, и очень возбуждённый дед Се-мён. Он с ходу сунул мне какую-то газету.

-Читай, Максимка! Плотники сказывали – про нас тут чаво-то пропечатано.

Я развернул газету. Это была еженедельная областная «толстушка». Петька с Нюськой обступили меня с двух сторон. Поближе переставила свой стул и баба Маня. На второй странице, где всегда публикуются наиболее важные материалы, в глаза бро-сился крупный заголовок: «Бесценный дар». Пробежав первые строчки, я понял, что это как раз то, о чём сказали деду Семёну.

-Слушайте, – торжественно объявил я и начал вслух читать заметку: «Вчера, 28 июля, Публичная библиотека им. И.Бунина пополнила свой реликтовый фонд экземп-ляром Острожской Библии, изданной первопечатником Иваном Фёдоровым в 1581 году. Идеально сохранившийся раритет, очень высоко оценён специалистами.

В тот же день Областной краеведческий музей получил золотые карманные часы в рабочем состоянии с музыкальным боем и цепочкой, изготовленные в середине XIX ве-ка, две Императорские медали «За полезное» и «За усердие», серебряный канделябр на пять свечей, принадлежавшие, так же как и Острожская Библия, купцу второй гиль-дии Михаилу Фёдоровичу Подрядову, проживавшему в деревне Сосновка Пригожинско-го района нашей области и чей портрет, тоже любезно переданный музею, достойно пополнил его картинную галерею. Все эти замечательные подарки были сделаны вну-ком купца, известным в нашем городе предпринимателем – директором фирмы «Урал-стройсервис» Василием Гавриловичем Подрядовым.

Однако, сам Василий Гаврилович считает, что основная заслуга в обретении об-ластью таких ценных находок принадлежит звену скаутов профильной школы №146, вожаком которого является Максим Пургин. В составе звена Анна и Пётр Крюковы, а также старожил деревни Сосновка Семён Лукич Пургин. Руководство области выражает благодарность всем участникам поисковой операции…» Ну, и так далее.

-От, Матрёнушка, пропечатали нас! – радостно воскликнул дед Семён. – Мы с ро-бятами скауты. Это дело не шутейное. Нас топерь вся область знат. От как! А ты пой-дёшь к нам?

-Как же, Сеня, обязательно пойду, побегу даже, – с улыбкой ответила баба Маня. – Меня только и не достаёт у вас. Горе ты моё, Сеня, горе! Ровно дитя малое, её Богу. Давайте лучше чай пить, остыл уж, поди.

Баба Маня захлопотала вокруг стола, а дед Семён никак не мог успокоиться:

-Какой, всё ж-таки, правдивый человек – Василь Гаврилыч! А? Тако богачество от-дать государству!

-И правильно сделал, – мимоходом вставила баба Маня. – Ты же сам, Сеня, всегда говоришь: «Не оскудеет рука дающего».

-Не оскудет, Матрёнушка, не оскудет! Это уж точно!

-Ну, и слава Богу! Придвигайтесь, мои хорошие, чай пить будем.

-А я знаю, какую молитву перед едой читать надо, – неожиданно заявил Петька. – Давайте, помолимся.

Все удивлённо и одобряюще посмотрели на моего друга, встали со своих мест и повернулись лицом к образам, установленным на прикрытой небольшим с вышивкой полотенцем божничке.

-Читай, Петенька, коли знаешь.

Петька перекрестился и громко прочитал: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да свя-тится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы ос-тавляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков. Аминь.» От волне-ния он вспотел.

-Петруня, и мне напиши, я тоже выучу, – попросила Нюська.

-Возьми у Макса, у него целая книжка всяких молитв.

-«Молитвослов», поди, Максимушка? – поинтересовалась баба Маня.

-«Молитвослов», – ответил я.

-А где ты его взял, Максик?

-В церкви купил, ещё зимой.

-Вот и сгодился. Вишь, как быват, – похвалил дед Семён, довольный Петькиным дебютом…

С этого дня мы уже без стеснения, перед едой, после неё, утром и ложась спать стали читать краткие молитвы. Привыкли к этому правилу быстро и легко. Мы на себе убедились, что главное – захотеть, решиться, а там – Бог поможет.

29. ПРОЩАЙ, СОСНОВКА!

…А лето неумолимо катилось в сентябрь. Отъезд домой наметили на 25 августа, чтобы неделя осталась на подготовку к школе. Старики заметно пригорюнились, уж так им не хотелось расставаться с нашей суматошной компанией. Расстроился даже дед Андрюха, когда узнал, что завтра нам уезжать.

Жалко было расставаться с Сосновкой и нам. С утра, как обычно, мы пошли в ку-печеский дом помочь рабочим, если потребуется, посмотреть, что там вообще делает-ся, попрощаться с Игорем и Татьяной.

Работа кипела во всю. Василий Гаврилович поставил задачу до холодов завер-шить основные наружные работы. Останется только изгородь, потому что её сейчас не-возможно смонтировать: не повезёшь ведь кирпич и металлические конструкции на ло-шадях через болото. Будет автомобильная дорога – тогда другое дело.

Дом постепенно становился неузнаваемым. Брёвна с улицы, обработанные каким-то специальным составом, стали тёмно-коричневыми, смотрелись мощно и благородно. Радовали глаз большие, выкрашенные белой эмалью, окна в резных рамах умело рес-таврированных наличников. Очищенные от многолетней грязи и травы каменные пли-ты, укрывали всю площадь огромного двора, освобождённого от многочисленных хо-зяйственных построек столетней давности. По проекту здесь разместится кемпинг со всей инфраструктурой, необходимой туристскому комплексу.

Внутри дома порядок был наведён пока только в жилых комнатах Кувайцевых и гостиной. Не знакомый печник из сосновских стариков тщательно обследовал и тут же ремонтировал хитроумную систему печного отопления.

Игорь успевал везде. Он окреп, возмужал. В его взгляде и действиях чувствова-лись твёрдость, уверенность и, в то же время, добродушие и открытость. Распроща-лись мы тепло, по дружески.

-Спасибо вам, ребята. Я добро не забываю, – сказал и, быстро отвернувшись, по-шёл прочь.

Мы тоже не спеша направились домой, к заждавшимся нас бабе Мане и деду Се-мёну, который сегодня отпросился у Игоря, чтобы помочь нам собраться в дорогу. «Пробалясничали», просмеялись с ними до самого позднего вечера. Потом пили чай, потом собирали и упаковывали свои рюкзаки.
Насчёт продовольственного обеспечения нашего путешествия переговоры с бабой Маней дипломатично вела Нюська. Долго и упорно. В конце концов, договорённость была достигнута: продпаёк нам был выделен в пределах разумного.

-Ложитесь, отдыхайте, мои хорошие, – заботливо предложила нам баба Маня. – Завтра вставать рано, надо выспаться хорошо.

-Рано ещё, мы немножко погуляем, – ответила Нюська и мы все втроём вышли из дома.

-Вы гуляйте, если вам больше делать нечего, а я пойду спать, – безапелляционно заявил Петька и направился к сеновалу.

-Спокойной ночи, Петруня!

-Спокойной, спокойной…

-Я сейчас, Максик, только кофточку возьму.

Нюська вернулась в дом. Я вышел за ворота и сел на лавочку. Вечер только-только начал уступать место тёплой звёздной ночи. Полная луна щедро поливала всё вокруг своим ярким, но холодным светом.

-Посидим или прогуляемся?

Нюська села рядом и вопросительно посмотрела на меня. Взгляд её был сегодня особенный, не знакомый. Вроде бы всё такой же смешливый, беззаботный и приветли-вый, но…

-Конечно, прогуляемся, – не задумываясь ответил я. – А куда пойдём?

-А хоть куда! Просто пойдём, да и всё. Дай руку, Максик, а то споткнусь в темно-те…

И она взяла меня не за руку, как это часто делала в последнее время даже днём, а под руку! Эту руку я машинально согнул в локте и остолбенел. Я почувствовал, как краска заливает меня с головы до пят. Я не мог сдвинуться с места…

-Ну, что, пошли? – привычно игриво спросила Нюська и слегка потянула меня за собой.

Этого было достаточно, чтобы с меня мгновенно слетела пелена дурмана. Сво-бодной рукой я прикрыл Нюськину кисть и мы пошли… Нет, мы полетели! Во всяком случае, я полетел – это точно. Спроси меня, о чём мы говорили – не вспомню. Мир для меня исчез. Я только слышал Нюськин голос, не разбирая слов. Я чувствовал тепло её руки, и моё сердце готово было выломить все рёбра, удерживающие его в неволе. Та-кого со мной ещё никогда не было, и я не понимал, что происходит.

Каким образом мы оказались у Синего камня, я тоже ответить не могу. Но мы ока-зались именно около него. В лунном свете он был не синим, а бело-голубым. Не могу-чей одинокой глыбой, а лёгким облаком, опустившимся на журчащую стремнину речки Каменки.

Ночь светла. Над рекой тихо светит луна.
И блестит серебром голубая волна…

Сначала я не понял, откуда полились эти нежные, удивительно знакомые звуки. Нет, слова я слышал впервые, а вот этот голос, эти звуки… Они катились по гребеш-кам переката, рассыпались искрящимися брызгами и поднимались вверх, бесследно исчезая в бездоньи ночи. Я оглянулся вокруг. Никого. Только рядом со мной на камне сидела Нюська и, обхватив руками поджатые к груди коленки, пела. Нюська? Разве это она? Да нет, не может быть! Это какое-то неземное, сказочное созданье! Хрупкое и не-описуемо красивое! Откуда оно здесь? Наваждение? Дурман?

Темный лес… Там в тиши изумрудных ветвей
Звонких песен своих не поет соловей…

И вдруг огромный утёс с противоположного берега неуклюже ступил в реку. Шаг, другой… И вот он совсем рядом. Вот он уже подошёл вплотную. Вот он навис надо мной и неожиданно обрушился грохочущим камнепадом. У меня пересохло во рту, я задыхался, горло моё сдавливала какая-то неимоверная сила. Жив ли я? И почему я не слышу волшебное пение того неземного созданья, что сидело рядом со мной? Ведь только что сидело рядом! Где оно? Где? Почему мои уши закладывает от нестерпимо громкого, бесконечно отражаемого назойливым эхом возгласа: «Аня, я люблю тебя! …люблю тебя! …люблю! …люблю!»

-Максик, ты что-то сказал?

Широко раскрытые Нюськины глаза готовы были выкатиться из орбит. Зачем-то тряхнув головой, я внимательно посмотрел на неё, перевёл взгляд на мирно покоящий-ся над Каменкой утёс, снова посмотрел на Нюську… Так это же Нюська и была! Моя ненаглядная Нюська. Это Ню-ю-юська!

-Аня, я люблю тебя…

И я её поцеловал. Хотел в щёку, но от волнения промахнулся. Губы мои уткнулись в горящее огнём маленькое Нюськино ухо, которое показалось мне таким милым и род-ным, что я поцеловал его ещё раз.

…Приветливо вскинув зоревую бровь, утро просыпалось быстро, не вылёживаясь. Ночные тени испуганно вползали в прибрежные кусты и сосновые перелески. По пути от Синего камня домой, где дед Семён с Петькой, наверное, уже запрягали Буланку, мы с Нюськой остановились на взгорке у самой деревни. Редеющий туман от Каменки плыл в сторону Суходола, открывая взору всю полноту прелести рассвета.

-Ты знаешь, Максик, о чём я сейчас думаю? – спросила меня Нюська. – Вот отец Пафнутий нашёл свою святую метку, Василий Гаврилович, наши родители, наши деды – все нашли свои святые метки. Даже Игорь, пусть странно, нелепо, с большущим тру-дом, но всё-таки тоже нашёл её. А мы? Сумеем мы найти их? А?

-Конечно, найдём! – успокоил я Нюську. – Мы обязательно найдём свои святые метки, Аня!
Я крепко обнял Нюську за плечи и хотел поцеловать, теперь уже по-настоящему, в губы. Но она осторожно отстранила меня, улыбнулась, пристально посмотрела в глаза и тихо спросила:

- А может, нам хватит одной на двоих?

ЭПИЛОГ

Сосновка преображается. Это уже не забытая людьми и Богом деревенька. Оста-ваясь в составе Пригожинского района, она сделалась его настоящим культурным цен-тром. К бывшим трём улицам прирос целый дачный микрорайон. Симпатичные, совре-менной архитектуры коттеджи, которые едва успевает строить фирма «Уралстройсер-вис», по прежнему возглавляемая Василием Гавриловичем Подрядовым, раскупаются с ходу. От желающих иметь свой дом в Сосновке нет отбоя. Вся деревенская стройинду-стрия в руках Игоря Кувайцева, который вырос уже до начальника Сосновского управ-ления головной фирмы. Постоянной, хорошо оплачиваемой работой он обеспечивает всех нуждающихся в ней жителей деревни. Живёт с семьёй в Сосновке, в своём про-сторном недавно отстроенном доме.

Широкая асфальтированная дорога соединила деревню с Пригожиным, а оттуда до города на машине полтора часа езды. Поэтому чистый воздух, красота окружающей природы, доброжелательность коренных жителей как магнитом притягивает в Сосновку горожан. Обосновались у нас и не жалеют об этом уже восемь молодых семей. На сле-дующий год запланировано строительство детского сада, школы, Дома культуры и спортивного зала.

Сосновский ландшафтный комплекс «Крутогор», в котором работаем мы с Аню-той, включает в себя фешенебельный кемпинг, уже заслуживший добрую славу далеко за пределами области, и базу скаутского объединения «Витязь» со штабом в доме куп-ца Подрядова.

Но гордостью Сосновки, главным объектом восхищения наших гостей остаётся церковь Троицы. Служит в ней, как и в прошлые годы, отец Константин, пользующийся всеобщим уважением. Он тоже доволен своими прихожанами, особенно радуется скау-там, когда они летом съезжаются в деревню. И тогда каждый день – утром и вечером – накрывает Сосновку незримой, волшебной, невесомой волной колокольного звона. Я не могу привыкнуть спокойно слышать его, как нечто будничное и обыденное. Мне всё время кажется, что это откуда-то с высоты небес неспешно, кружась и сверкая, опуска-ется на деревню россыпь света, радости и благодати. Хочется наполнить ею пригорш-ни, зарыться в неё лицом, осыпать себя, осыпать всякого, кто окажется рядом. И любо-ваться, любоваться ею вблизи, переливать её в ладонях пока этот сказочный дар снова не превратиться в наш обычный, пьянящий своей свежестью деревенский воздух.

Всё хорошо, только нет рядом нашего доброго деда Семёна. Он ушёл вскоре за своим другом – дедом Андрюхой, который честно унёс в могилу тайну проступка Игоря Кувайцева. Царствие им небесное! С бабой Маней живём теперь мы. Как было всегда, она не чает души в Анюте и ждёт не дождётся нашего первенца. Скажу по секрету: ско-ро! Ну, это я так, к слову…

Детская дружба с Петькой (что делать? не могу я называть его иначе!), в надёжно-сти которой я иногда сомневался, переросла в настоящую, не раз уже испытанную муж-скую дружбу. Он живёт далеко, в Новосибирске. Работает в толстом журнале, пишет стихи, уже выпустил свой первый сборник. Каждое лето мы вместе. Петька ещё холо-стой, что является предметом шутливых уколов его «занозы». Кстати, он был от души рад нашему с Аней решению пожениться. Петька трогательно любит сестру. Помню, в день её двадцатилетия он подарил ей огромный букет белых роз и четверостишие:

Всё дальше мы от детства улетаем,
Грустить не надо, жизнь – она сложна…
Но пусть всегда черёмухой и маем
Цветёт твоя двадцатая весна!

Вообще-то я плохо разбираюсь в поэзии, но некоторые строчки из Петькиных сти-хов запоминаю без труда. Они мне по душе. Они простые и понятные:

…Ноябрь мрачнел без инея, без снега,
Зима томила нехотью своей.
И ветер сник от векового бега,
Забившись в поросль ивовых ветвей.

Или ещё:

Дождь давно перестал. Тишина и покой.
Вечер дышит прохладой и запахом липы.
Я сижу над застывшей, немою строкой,
Собираю слова, что когда-то рассыпал…

Вот, пожалуй, и всё.

Что будет дальше – поживём, увидим.

Да, чуть не забыл! Ведь докопались всё-таки скауты до тайны Михаила Фёдоро-вича Подрядова. Оказывается, в ста тридцати километрах от Сосновки в глухом таёж-ном распадке до сих пор существует староверческий скит Святое Поле, в котором до-живают свой век около десятка стариков. И вот двое из них припомнили, что в скиту, действительно, несколько лет жил очень набожный сосновский купец Михаил. Правда, вёл он себя странно: людей сторонился, хозяйства никакого не заводил, жил подаяния-ми в заброшенной келье. Вроде как не в своём уме был человек. На шее носил крестик и большой ключ, говорил: «От моих хором». Зла никому не чинил, его жалели и помо-гали, кто чем мог. Иногда надолго пропадал куда-то, потом возвращался. Ходил в об-носках, но в узелке, с которым он никогда не расставался, было у него что-то из одежды и хорошие сапоги. «На смерть», – коротко отвечал он, когда его спрашивали о содержи-мом узелка. Однажды ушёл и больше не вернулся…

…Буланка жива! Баба Маня подарила её Ивану Макаровичу Карнаухову на память о деде Семёне. Вот теперь – всё!

Агидель, 2008 г.

  • Последние комментарии

  • Счетчик